Книга Чужая стезя, страница 54 – Михаил Тут

Леонтий сидел напротив.

— Молись, — сказал я ему.

— Молюсь.

— Сильнее.

Он устало посмотрел на меня.

— Молитва не кнут, чтобы хлестать ею бога сильнее.

Ночь прошла кусками. Костёр. Кашель и бред Микулы. Сон на один вдох. Снова костёр.

Под утро Микула стал горячим так, будто внутри него растопили печь.

Он уже не был тем мальчишкой, который спорил со мной в Лядах, шипел про чужих богов и пытался держать молот, будто взрослый. На шкурах лежало мокрое, лёгкое тело, слишком быстро сгорающее изнутри. Я поймал себя на мысли, что считаю его дыхание и думаю, слизнет ли его смерть моя метка?

Раз. Два. Пауза. Раз, два. Снова пауза. Слишком длинная. Лоб его пылал. Губы потрескались. Дыхание стало мелким, рваным. Он давно не ругался, не спорил сам с собой и не звал деда.

Леонтий потрогал его шею, потом веки. Грустно покачал головой.

— До вечера доживет? – спросил я.

Он не ответил.

Я поднялся. Ноги держали плохо.

— Пойдём.

— Куда? — спросил Леонтий.

Он не спорил. В этом вопросе не было ни веры, ни недоверия. Только усталый человек, который хочет знать, в какую сторону тащить чужое, умирающее тело.

— Туда, где он не умрёт.

— Ты знаешь такое место?

— Нет. Но он говорил, что что-то чувствует.

— Тогда это называется “куда глаза глядят”.

— Сидя здесь мы ничего не высидим.

Мы не успели сделать и десяти шагов. Случилось странное. Из леса пахнуло хлебом. Свежим, тёплым и вкусным. Так просто не может пахнуть в глухом ноябрьском лесу, если это не обонятельная галюцинация.

Потом из-за елей вышла женщина.

С первого взгляда очень старая. Но нет. Сначала показалось — старуха: седые волосы, тонкие руки, сгорбленная спина. Потом она подняла лицо, и глаза оказались слишком живыми. Весёлыми почти. На ней был чистый передник. В руках — корзинка. С пирожками, что ли? Заблудившаяся сто лет назад Красная Шапочка? От неё пахло хлебом, травами и чем-то сладковато-гнилым, как от яблока, которое снаружи ещё румяное, а внутри уже потемнело.

Она посмотрела на Микулу и улыбнулась. Как хозяйка, которая наконец нашла в снегу потерявшегося телёнка.

— Ой, какой горяченький.

Я вытянул нож.

— Не трогай.

Она даже не взглянула на лезвие.

— Да куда ж его не трогать? Он уже одной ногой у меня в сенях стоит.

Леонтий тихо перекрестился. Женщина повернула к нему голову.

— А этот чужим словом пахнет. Кисло. Чужой верой. Чужой силой.

— А ты гнилью, — сказал Леонтий.

Она рассмеялась. Смех был звонкий. Девичий.

Я шагнул ближе.

— Кто ты?

— А какая тебе разница? Я могу ему помочь, - женщина кивнула на Микулу. – И тебе. И даже этому, кислому.

Микула на моих руках застонал. Женщина перестала смеяться. Подошла на шаг.

Теперь я увидел: за её спиной тянулась тропинка. Чистая. Сухая. Без единого следа. Снег по краям лежал ровно, будто его вымели веником. Из-за елей поднимался дымок. Тонкий и прямой, как нитка.

Леонтий тоже увидел все это. Странно. Еще минуту назад ни тропинки ни дыма не было. Задолбала эта мистика.

— Тут кто-то живёт?

Микула открыл мутные глаза.

— Нет...

Слово вышло почти без звука.

— Но дым есть, — сказал Леонтий.

— Как ты нас нашла? – спросил я. – Или просто гуляла?

— По запаху, - усмехнулась женщина. – Его агония на половину леса разит. Мудрено было не найти.

Микула попытался что-то сказать, но закашлялся и обмяк. Женщина протянула руку. Не к нему, а ко мне, ладонью вверх Пальцы были старческие, но ухоженные, красивые и чистые.