Книга Чужая стезя, страница 57 – Михаил Тут

— Это не болезнь была, милок. Это злая память. Горькая. О страхе и страданиях. Я такое не ем, только пробую. На всякий случай.

Внутри стало легче. И как-то пусто. Но не хуже, наоборот, отпустило душевное напряжение, тело расслабилось.

Леонтий отступил к стене.

— Ко мне не подходи.

— А тебя я и спрашивать не буду, ромей. Ты весь в молитве, крови и упрямстве. Невкусный. Но нос-то починить можно.

Она щёлкнула его по лбу.

Леонтий вздрогнул. Кровь из носа, запёкшаяся у губ, осыпалась тёмной коркой. Синяк под глазом побледнел. Он провёл пальцами по лицу и побледнел уже сам. Хозяйка быстро провела рукой перед его лицом сгребая нечто, похожее на рой мелких мошек и отправляя их в рот всей горстью. Леонтий ошалело пялился в стену. Потом она провела ладонью у него над животом, где после реки и падений он всё время держался рукой. Пальцы на миг вошли внутрь. Леонтий зажмурился.

— Больно? — спросил я.

Он открыл глаза.

— Нет.

Сказал так, будто это было обвинение.

Хозяйка вытащила из него мутный комок, похожий на застарелый кашель, и проглотила.

— Не благодари, — сказала она. — Не люблю, когда попы благодарят. Вообще, вашего брата не люблю.

— Ты болезни и боль ешь, — сказал он.

— И боль. И гниль. И непорядок. Все плохое и неправильное. Тем и живу.

— Лихоманка, — прошептал Микула с лавки.

Глаза его были закрыты, но он слышал. Хозяйка улыбнулась шире.

— Умный корешок.

— Одна из сестёр, — сказал Микула. — Дед говорил...

— Дед говорил, дед говорил, — передразнила она. — Нас много сестриц, милок. Одна знобит. Другая сушит. Третья кости выкручивает. Четвёртая сон крадёт. Пятая в жар бросает. А я добрая. Я прихожу после. Даю облегчение, забираю то, что они дают.

Микула открыл глаза.

Хозяйка погладила его по мокрым волосам.

— Не бойся, корешок. Ты нынче уже не еда. Ты нынче гость.

— Добрая? — спросил я.

— А ты мясо ешь?

— Ем.

— А я вот боль ем. Чего глазами-то сверкаешь? Каждому своё.

Хозяйка хлопнула в ладони.

— А теперь за стол. С пустым брюхом добрые дела не делаются.

— Какие ещё добрые дела? — спросил Леонтий.

— Сначала ешь, потом говори. Так везде заведено.

— Я не буду есть.

— Будешь, — сказала она ласково. — Ты уже получил мой дым, моё тепло и мою ласку. Хлеб после этого — так, для приличия.

На столе уже стояла еда. Я не видел, когда она успела.

Белый хлеб под полотенцем. Густая каша с маслом. Рыба, запечённая с луком. Горшок с тушеным мясом. Солёные огурцы. Мёд в маленькой чашке. Кружки с горячим взваром. Всё выглядело так красиво, что желудок предал меня грохотом прямо сразу.

Микула сел к столу сам. Его слегка покачивало от усталости, но выглядел он вполне себе здоровым.

— Не ешь, — сказал Леонтий.

Хозяйка вздохнула.

— Вот что за люди эти попы. К ним с добром, они с недоверием… Не хочешь – не ешь, а другим не мешай.

Я взял кусок хлеба. Понюхал. Хлеб пах детством, печью и воскресным утром, которого у меня никогда толком не было. А вот у Святослава были.

— Что в нём?

— Мука, вода, соль, печь и мои руки.

— А кроме?

— Твой голод. Голод вообще лучшая приправа к любой пище.

Леонтий смотрел на меня. Микула тоже.

Я отломил маленький кусок и положил на язык. Вкус был прекрасный. Тёплый, плотный, живой. Хлеб будто сам знал, как его надо жевать. За ним пошла каша. Потом рыба. Потом взвар. Я ел и понимал, что должен остановиться. Но тело, вымотанное лесом, рекой, откатами и болью, голосовало против.