Книга Чужая стезя, страница 63 – Михаил Тут

— Нет, — сказал он.

Я присел рядом с телом. На груди у мёртвого Леонтия лежал крест. Простой. Потемневший от воды, пота, крови и дороги. Верёвка врезалась в шею. Я осторожно снял её через голову.

Леонтий-призрак протянул руку. Крест прошёл сквозь его пальцы. Он не упал, потому что я держал.

— Вот и всё, — сказал он тихо.

— Возьми, — я протянул крест Микуле.

Микула отшатнулся.

— Нет.

— Почему?

— Я родов. Я к Перводреву иду. Мне чужой бог на груди не нужен.

Леонтий поднял бровь.

— Чужой?

— Для тебя не чужой. Для меня — чужой.

— А у твоего Рода с милосердием как?

— Не знаю. Дед говорил: сначала стань волхвом, потом рассуждай о богах.

Я посмотрел на крест. Крест был просто железом. Или не просто. Я видел Числобога, волков под чужим правом, Чернобога с деревянным оскалом, лихоманку, которая ела болезни и боль, как люди попкорн с колой. И всё равно внутри оставался человеком из мира, где богов проще было считать очень сильными жильцами соседних слоёв реальности. Не абсолютами. Просто большими, старыми, опасными существами. Это если допустить их существование в принципе.

В душе я был атеистом, которому просто поневоле приходилось иногда разговаривать с богами. Поэтому крест я взял себе. Не из веры. Из долга.

Верёвка была тёплая, хотя тело уже остывало. Я спрятал крест под одежду, и он лёг слева на грудь, почти поверх знака меры — там, где под кожей жил холодный счёт Числобога.

Крест холодил. Знак молчал. Обе силы не спорили. Просто не видели и не чувствовали друг друга.

— Тело надо сжечь, — сказал я.

Микула вздрогнул.

Леонтий посмотрел на себя мёртвого.

— Хоронить надо.

— Земля как камень. Изба живая. Если оставим, она попробует забрать. А то и возродит ту тетку.

Леонтий долго молчал. Потом сказал:

— Тело уже не я.

— Уверен?

Он посмотрел на свои прозрачные руки.

— Нет. Поэтому… не оставляй его ей.

Я кивнул и пошёл за огнём. Внутри избы было хуже, чем у порога. Чистота слезла окончательно. Пол дышал слизью. Травы висели гнилыми мокрыми бородами. Хлеб вспух плесенью. Тело хозяйки лежало возле стола и уже почти не было телом: кожа опала, кости разъехались, из дыры под ухом выползала серая нитяная мерзость.

Я схватил сухие травы, перевернул лавку, разбил кувшин с мутной водой у печи, чтобы изба не вздумала тушить сама себя, и достал головню. Огонь взял не сразу. Сначала изба закашлялась. Из щелей поднялся жёлтый дым. Он не стремился вверх, а стелился по полу. Потом вспыхнули травы, занялась лавка, и огонь пошёл по стене.

Наружу я вышел уже с копотью на лице и сильно кашляя наглотавшись горького дыма. Микула стоял у тела Леонтия, опустив глаза. Леонтий-призрак смотрел на избу.

— Прости, — сказал я.

Он не повернулся.

— Не трать слова. Ты уже потратил меня.

Лицо его дрогнуло. На миг он стал не священником, не призраком, не добровольной платой, а просто человеком, который сказал больно, потому что ему больно.

Огонь добрался до порога. Мёртвое тело Леонтия сначала задымилось одеждой, потом волосами. Микула отвернулся. Леонтий смотрел до конца. Я бы, наверное, не смог.

Потом изба завыла. Не голосом хозяйки. Голосов было много — всё, что лихоманка ела, будто вспомнило, как его жевали и глотали. Чёрная смола потекла из-под венцов. Снег вокруг пожара серел, потом чернел. Дым тянулся не в небо, а в лес.