Книга Чужая стезя, страница 64 – Михаил Тут

На сером снегу возле пожарища проступило белое. Сначала я подумал — кость. Потом — птица. Потом — баба с крыльями.

Моргнул. Осталась только зола.

— Видел? — спросил Леонтий.

— Да.

Микула побледнел.

— Тогда она уже знает.

— Кто? – спросил я.

— Морана, - сказал Микула поежившись. – Ее знак. Ее вотчина. Холод, болезнь, смерть. Все это здесь есть. Лихоманки – ее чернавки. Эта уже у своей хозяйки, жалуется на нас.

— Уходим, — сказал я.

Микула сделал шаг и закашлялся. Сухо. Не от дыма, и нее так как кашлял еще вчера. Кашель был негромкий, но в нём что-то скребло. Леонтий повернулся к нему и замер.

— Что? — спросил я.

— На вас...

— Что на нас?

Он подошёл ближе к Микуле, наклонился, будто разглядывал не кожу, а свет под кожей.

— Гниль.

Я схватил Микулу за плечо, повернул к себе.

Лицо бледное, губы синеватые. На пальцах, которыми он всё ещё трогал горло, белёсые пятна. Не раны. Не ожоги. Кожа там была как старая, вымоченная в воде береста. Под левым ухом у него темнела тонкая жилка. Микула видеть её не мог, но, кажется, понял по моему лицу, там непорядок.

Под моими ногтями тоже серел налёт. Я соскрёб его ножом. Через несколько вдохов он проступил снова.

— Проказа? — спросил Леонтий.

— Не обычная, — сказал Микула. — Моровая.

Моровая. Морана. Моровичи. Мёртвая голова рыжего, которая обещала, что смерть уже пошла за нами.

— Отойдём от дыма, — сказал я. – Глаза режет.

— Если пойдём к людям... — начал Леонтий.

— Мы не пойдём, - сказал я.

Сказал быстро. Слишком быстро. Потому что уже думал и считал.

Перводрево. Микула. Болезнь. Мороз. Еда. Дороги. Люди на санях. Селения. Если зайти — можно заразить. Если не зайти — можно сдохнуть в лесу от голода и холода. Если сдохнем — задача сорвётся. Если задача сорвётся — Числобог, семья, долг. Все будет зря.

Леонтий провёл рукой перед моим лицом. Пальцы прошли сквозь серый пар, который выходил из моего дыхания.

— Она на вас. Не как грязь. Как обещание скорой смерти.

— Зато ты не заразился. Уже плюс.

— Не смешно.

— Ты вообще теперь мёртвый. Тебе по статусу полагается звенеть цепями и выть, а не веселиться.

Микула сел на корень, достал из-за пазухи дедов моток красной нитки.

— Дед говорил, — начал он. — Лихоманки не сами по себе ходят. Есть сестрицы, есть старшие. Есть чернавки Мораны. Которые по гнили, по жару, по мору. Если такая ела твой жар — холодная мать запах знает.

— Морана?

Микула кивнул.

— А если Морана знает...

— Моровичи придут, — закончил я.

В лесу треснула ветка. Мы повернулись. Никого. Только жёлтый дым полз между деревьями.

— Перводрево может очистить, - сказал Микула.

— Может?

— Я не был у Перводрева.

— Отлично.

— Но дед говорил, что Род держит живое от мёртвого. Если дойдём — может снять.

— А если не дойдём?

Он коснулся жилки пальцами и сразу убрал руку, будто обжёгся.

— Тогда сначала пальцы перестанут чувствовать. Потом кожа пойдёт пятнами. Потом гниль зайдёт глубже. Откажут пальцы. Потом слух. Потом глаза. А потом... не знаю.

— Когда?

— Не знаю.

Я сжал зубы. Плохо. Не потому что он не знал. А потому что теперь не знал я. Микула вспыхнул.

— Я не волхв ещё!

Я посмотрел на Леонтия.

Он стоял в двух шагах от места, где сгорело его тело, и постепенно бледнел. Не лицом — всем собой. День поднимался, серый зимний свет просачивался сквозь ветви, и Леонтий становился прозрачнее.