Книга Чужая стезя, страница 70 – Михаил Тут

Я шагнул в круг. Снег пропал. Меня бросило вперёд. Я ударился плечом о корень, перекатился и вскочил уже в другом лесу. Сером.

В центре поляны горел костёр. Не яркий. Серый как и все здесь, будто в черно-белом фильме середины прошлого века. Хреново дальтоникам, если они всю вою жизнь видят мир именно так. Пламя стояло низко, почти без дыма, от него пахло горячим железом и мокрой золой.

Вокруг костра шли места.

Двадцать семь. Не лавки и не камни. Круги утоптанной земли, ничем особо не обозначенные. На одних стояли волхвы. Другие пустовали. Над пустыми висели полутени: не люди и не мёртвые, обрывки лиц, рук, волос, старых голосов. Они не двигались, пока я смотрел. Стоило моргнуть — меняли позы. Одно место было чуть шире остальных.

На нём сидел Микула. Живой и цветной. Руки развёрнуты в стороны и связаны красными и серыми нитями. Нити уходили в землю. На запястьях уже проступила кровь. Под левым ухом чёрная жила спустилась к вороту и сильно дрожит. Лицо белое. Губы синеватые. Застудят мне снова пацана, сволочи. Еще соплей в добавок к проказе не хватало.

За его спиной висела полутень. Большая. Тяжёлая. Не с лицом, а с очертанием плеч и рук. От неё тянуло землёй, хлебом и старой кровью. Место волхва Рода. И это место уже тянуло к себе Микулу.

Вокруг костра стояли волхвы других богов. Это было ясно и по ним самим, и по знакам. У некоторых они были металлические, у других деревянные или костяные. У некоторых вырезаны прямо на лбах. Вон, у того, худого, знак один в один как моя метка. Сразу ясно чей волхв.

Седой старик с железным посохом стоял у огня первым. На груди у него висел знак Сварога: чёрный металл, прокалённый по краям. Правая кисть была в старых ожогах, но пальцы держали посох крепко. Вероятно, главный.

Волхв Мораны стоял слева от костра. Белые губы, сухие пальцы, меховой воротник, покрытый инеем. Под ногтями темнеют серые пятна. Он смотрел на Микулу так, как смотрят на больного, которому уже назначили день эвтаназии.

Волхв Велеса был справа. Широкоплечий, в тёмной шерсти, с костяными подвесками на ремне. В его тени иногда поднималась волчья холка.

Чуть дальше стоял волхв Чернобога. Худой, высокий, почти без губ. Чёрная повязка на одном глазу. На лбу — сажа, проведённая крест-накрест. На руках — сухая кровь, старая и свежая. У его места не было полутени. Только чёрный провал, в который пламя костра не заходило.

Ещё были другие: старуха с пучком сухих трав, толстый волхв с медным кольцом в ухе, мальчишка не старше Микулы с белыми ресницами, женщина с рыбьей чешуёй на висках.

Некоторые места пустовали, но пустые места тоже слушали.

Когда я сделал шаг, три пустых места повернулись ко мне. Не сами — полутени над ними. У одной было лицо старухи без глаз. У другой — детская рука и мужская челюсть. Третья просто вытянула шею из дыма и сверкнула красными глазами.

Знак меры под рубахой кольнул. Костёр ответил короткой вспышкой. Несколько волхвов обернулись.

— Меровича не трогать, — сказал Сварожий волхв.

Волхв Чернобога оскалился.

— Почему?

— Потому что он уже открыл метку.

Микула заметил меня.

— Не...

Серая нить у его запястья дрогнула.

— ...если это спасёт его, — договорил его рот.

Микула вздрогнул. Прикусил губу до крови.

— Не моё, — прошептал он. — Это не моё.