Книга Чужая стезя, страница 82 – Михаил Тут

— Этих часов... и может не хватить.

Голос у него был слабый, но ровный. Он был прав.

— Едем, — сказал я.

Лазарь выругался.

— Упрямые.

— Жить хотим, - сказал я. – А боль и усталость можно потерпеть.

Нас вынесли к саням. Буран ослаб. Снег всё ещё шёл, но дорогу уже можно было видеть.

Во дворе пахло гарью. Изба Осташа стояла чёрная с одного бока. Женщина сидела у стены под тулупом и держала Савку обеими руками. Савка не плакал. Просто смотрел на сгоревшее окно.

Карп был связан у амбара. Лицо разбито. Он хрипло матерился сквозь кровь. Рядом на снегу лежал человек с проломленной головой. Его прикрыли рогожей, но из-под края торчал сапог.

У ворот кричали. Одни давили створки изнутри.

Другие держали.

— Выпустите! У меня брат в другой деревне!

— Выйдешь — мор понесёшь!

Влас стоял между ними с дубиной. Седой, закопчённый, с рассечённой бровью.

— Кто к воротам с узлом подойдёт, — сказал он, — тому ноги перебью. Родичи потом спасибо скажут, если живы будут.

Никто не поблагодарил. Но от ворот отступили.

Немир уже сидел впереди саней. Поводья были привязаны к его запястьям особым узлом. Обрубки пальцев лежали поверх ремней. Он повернулся, посмотрел на нас и кивнул.

В сани уложили мешок сухарей, овёс, две овчины, старую одежду, котелок, верёвку, топорик, травы Лазаря и флягу с горьким питьём.

Осташ подошёл к задку саней с шестом. На шесте был коровий череп.

Он привязал его к саням ремнями. Череп качнулся и стукнул зубами о дерево.

— Чтобы к вам не подходили, — сказал Осташ. — И чтобы вы сами не забыли, кто вы теперь для живых.

Лазарь сунул мне свёрток.

— На руку. Не снимай повязку. Если почернеет выше плеча — режь.

Я посмотрел на почерневший ноготь.

— Понял.

Он повернулся к Немиру и показал два пальца, потом зачеркнул ими воздух.

Немир кивнул.

Лазарь посмотрел на нас:

— Увидите дым — в сторону. Увидите людей – тем более. Хотя… увидят череп – сами убегут.

Влас подошёл к саням.

— Слово помнишь свое?

Микула с трудом поднял голову.

— Именем Рода сказал.

— Три года.

— После Перводрева. Если выживу.

Влас кивнул.

— Значит, выживай. Выживай, родимый. Вся деревня от этого теперь зависит.

Осташ посмотрел на Микулу. Потом на меня.

— Если не вернётесь, — сказал он, — мы всё равно ждать будем. Пока будет кому.

Это было хуже угрозы. Немир щёлкнул поводьями. Сани тронулись.

На краю деревни мужики вбивали шесты. На верхушках уже темнели коровьи черепа. Один череп смотрел прямо на дорогу пустыми глазницами. Потом второй. Потом третий.

Знак был понятный. Карантин. Не входить. Не выходить. Осташ сам вбил последний шест у ворот и закрыл створки изнутри.

Сани пошли дальше.

Микула лежал рядом и держал здоровой рукой край моего рукава. Я держал его за ворот, чтобы не сполз с овчины. Иногда я не понимал, кто кого удерживает. Впереди сидел немой проводник. Справа мерцал мёртвый священник, а под рукавом бился шнурок от сгоревшего креста.

На задке саней стучал зубами коровий череп.

Череп стучал зубами по дереву. Сначала я думал, что привыкну, но нет. Не привык.

На задке саней шест ходил из стороны в сторону. Коровий череп болтался на ремнях и при каждом ухабе щёлкал челюстью. Звук был сухой, пустой, будто мёртвая скотина пыталась что-то сказать и каждый раз забывала слова.