Книга Чужое лицо, страница 102 – Михаил Тут

— Ты с кем шептался? — спросил Косарь.

— С собой.

— Плохая привычка. За такое либо волхвом станешь, либо дураком. И тех и других в отряде хватает без тебя.

Он посмотрел на ледник, потом на меня.

— К мёртвому волхву не лезь.

— А если он сам ко мне полезет?

— Тогда зови. Я ему ещё раз голову сниму.

Косарь сказал это без улыбки. Потом ткнул большим пальцем в сторону счётной избы.

— Деньги дают. Пойдём, пока Вьюн не решил, что ему можно выдать за всех.

Деньги после боя пахли руками.

Не серебром — потом, кожей, кровью, мокрой шерстью. Их высыпали на стол, пересчитывали и делили по десяткам. Сухой счётчик говорил, кому за что. За удержанный строй. За взятое оружие. За добычу. За живого языка, которого притащил другой десяток. За участие в уничтожении волхва.

“Участие”.

Хорошее слово. В него можно спрятать и страх, и дым, и мертвеца, который лезет на копьё, и человека, который стоит перед чужим колдовством, потому что на него оно действует хуже.

Нашему десятку дали больше.

Не так, чтобы остальные сразу полезли спорить, но достаточно, чтобы начали смотреть.

— У Косаря опять все вернулись, — сказал кто-то у двери. — Не десяток, а бабка-заговорница.

— Сам к нему попросись, — ответили рядом. — Он тебя за первый же шаг не в ногу в снег вобьёт.

— Зато живой будешь.

Косарь слышал. Лицо у него не изменилось.

Я тоже слышал.

Рябой взял свою долю, пересчитал быстро и убрал за пазуху. Вьюн пересчитывал дольше, не потому что не умел, а потому что любил сам звук монет. Гридя держал серебро на ладони, не веря, что оно всё его.

Мне дали больше, чем простому бойцу.

Не десятницкую долю, но заметно больше. Счётчик назвал это “за помощь десятнику при удержании ряда”. Косарь взял мой кошель первым, взвесил на ладони и протянул мне.

— За лишнюю работу, — сказал он.

— За твою?

— За мою.

Сказал спокойно. При всех.

Вьюн сразу поднял голову.

— Нечай, если тебе уже платят за работу Косаря, то ты скоро будешь бить нас вместо него? Я хочу заранее узнать, кто дешевле берёт за небрежный шаг.

Косарь посмотрел на него.

Вьюн кашлянул и снова занялся монетами.

Гридя всё ещё смотрел на свою долю.

— Ещё два таких боя, — сказал он тихо, — и кобылу куплю.

Вьюн оживился.

— Кобылу? Ты после мертвецов, дыма и премии думаешь о кобыле?

— Рабочую, — серьёзно сказал Гридя. — Не молодую. Молодая дорого. Главное, чтоб тянула. Куплю, уйду к земле. Батраком сначала. Потом, может, долю возьму.

— А если вдова попадётся с землёй? — спросил Вьюн. — Тогда тебе и кобыла не нужна.

Гридя посмотрел на него с подозрением.

— Кобыла всё равно нужна.

Рябой убрал деньги и усмехнулся.

— Вот потому Гридя дольше тебя проживёт. У него мечта умнее.

— Моя мечта тоже умная, — сказал Вьюн. — Моя мечта — чтобы у людей кошели были снаружи и плохо завязаны.

— И как, много намечтал?

Вьюн потряс своим кошелем.

— Столько я бы месяц по карманам тырил. Если ярмарка добрая, люди пьяные, стража сонная и никто не бьёт по рукам.

— Тебя бы поймали на третий день, — сказал Рябой.

Вьюн не обиделся.

— На пятый. В три дня я раньше попадался, когда маленький был.

Люди засмеялись.

Смех был ещё неровный. После боя он так и выходит: сначала будто через ушибленное горло. Человек смеётся и сам проверяет, может ли. Потом становится легче. На одну шутку. На один глоток. На короткий звон серебра.