Книга Чужое лицо, страница 114 – Михаил Тут

— Ты уже почти покойник, но пока говоришь.

Вода в мойне действительно остыла.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы тело после ночи сжалось до костей. Я снял верхнее, кольчугу, рубаху. Делал это так, чтобы Вьюн был у меня за спиной. Потом сел на лавку боком, повернувшись к стене.

На груди, под кожей, знак Числобога ещё пульсировал.

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

— Что? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Тогда мойся.

— Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

— Там, в проходе, сколько было? — спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

— Пятеро.

— Все?

— Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

— И вы двое пришли сами.

— Как видишь.

— Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

— Я спросил, — сказал Косарь.

— Нож выбил, — ответил Вьюн. — Одному.

— И?

Пауза вышла длинной.

— Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

— Домоетесь — спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

— За что? — спросил Вьюн слабым голосом.

— За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

— Ты что прячешь? — спросил он вдруг.

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

— Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

— Шрамы.

— Я видел шрамы.

— Не эти.

Он посмотрел на стену.

— Понял. Не видел. Не спрашивал.

— Молодец.

— Я сегодня очень умный.

— От страха.

— Да, — сказал Вьюн. — От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я — нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

— Длинные копья, — сказал он. — Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.

— Кто хочет жаловаться — шаг вперёд, — добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать — в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком — не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.