Книга Чужое лицо, страница 122 – Михаил Тут

Вот и вся героика.

После боя метка стала тяжелее так, будто я убивал не двоих.

Я стоял у плетня и смотрел, как считают тела.

Тридцать девять мёртвых.

Почти все — не от моей руки. Но что-то из их смерти легло в меру. Не целиком. Не ровно. Будто знак под кожей собирал не кровь, а причастность. Мой ряд стоял. Мои решения удержали людей. Этот бой прошёл рядом со мной. Смерть нашла дорогу к знаку и без личного приглашения.

От этого стало не легче.

Стало удобнее.

А удобство в таких вещах — хуже боли. Боль хотя бы честная. Удобство начинает шептать, что всё нормально.

Наш десяток снова вернулся без потерь.

В других потеряли троих. Раненых было больше. Косарь молчал, но люди смотрели. Опять все живы у Косаря. Опять удача. Опять рядом Нечай.

Из пленных десятерых взяли в отряд.

Не хороших людей. Хорошие либо дома сидят, либо уже в земле. Взяли годных к переделке: у кого руки знали землю, у кого оружие, у кого страх ещё не до конца выел мозги. Остальных повесили за деревней. Быстро. Без красивых слов. Красивые слова обычно начинаются там, где кто-то хочет не смотреть на верёвку.

Косарь вечером пошёл к Бересту.

Вернулся злой.

— Не дал? — спросил я.

— Чего не дал?

— Десяток.

Он посмотрел на меня так, будто выбирал, не приложить ли для порядка.

— Не строй из себя невинную девку. Знаешь, о чём говорю. Я сказал, что ты готов. Не к хорошему десятку. К зелёным. К тем, кого надо бить, учить и держать за шкирку. Берест сказал — рано.

— Он прав.

— Отчасти.

Для Косаря это почти признание. У него “отчасти” значило примерно “не заставляй меня соглашаться полностью, а то укушу”.

— Ты людей тянешь, — сказал он. — Даже когда не хочешь. Особенно когда не хочешь. В моём десятке это уже мешает.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он ушёл, не дав мне ответить.

Вторая вылазка случилась через полторы недели.

На этот раз среди врагов были морановичи.

Не княжичи. Не волхвы. Не те, от кого темнеет снег и мёртвые идут на живых. Просто часть шайки носила их знаки, говорила их словами и убивала с их привычной деловитостью. К ним прибились местные падальщики. Этим вообще всё равно, под чьим именем резать. Лишь бы потом сапоги снять.

Леший снова шёл за нами.

То ворона, то собака, то старый пень там, где его утром не было. Иногда я чувствовал взгляд между лопаток и начинал злиться. Вообще приятно, когда за тобой присматривают. Особенно если присматривает лесной псих с ножом, могильной землёй и привычкой собирать головы.

— Ты так каждый раз будешь? — спросил я у кустов на привале.

Из кустов ответили:

— Пока долг не закроется.

— Сегодня закрой.

— Сегодня Нечай не падает, не тонет, не горит. Скучный Нечай. Леший скучает.

— Могу попросить Косаря тебя прибить.

— Косарь леса не видит. Только палку.

Вьюн услышал последние слова и осторожно отодвинулся от кустов.

— Я ничего не слышал.

— Умнеешь.

— От страха многие умнеют. Ненадолго.

Шайку мы догнали у оврага.

Бой был тяжелее первого. Эти умели ставить заслон, отходить, бросать дротики в тех, кто слишком рано вырывался. Один из наших конных получил копьё в живот. В другом десятке убили молодого, который ещё вчера хвастался, что первая кровь делает из человека волка.

Волком он не стал.

Просто упал лицом в землю и захлебнулся.

Наш ряд качнулся, но не сломался.