Книга Чужое лицо, страница 130 – Михаил Тут

Рябой продолжал учить меня мечу.

По его лицу выходило, что я медленно порчу хорошее железо, но иногда уже делаю это не совсем безнадёжно.

Косарь оставался десятником.

Вот именно — оставался.

Он всё ещё держал нас голосом, сапогом и тем особенным взглядом, от которого даже Вьюн начинал вспоминать устав, хотя никакого устава в письменном виде, слава местной безграмотности, не существовало. Косарь был хорошим десятником. Неприятным, жёстким, злым, но хорошим. Если человек в строю тупил, Косарь бил. Если человек боялся, Косарь бил правильнее. Если человек стоял как надо, Косарь мог пройти мимо и не сказать ничего.

Для Косаря это почти объятие.

Я помогал.

Сначала потому что он велел. Потом потому что люди сами начали ждать. Потом потому что не помогать стало опаснее. Десяток привыкал, что Косарь орёт, а я объясняю, куда поставить ногу, как закрыть щель, почему геройство с ножом в руке заканчивается обычно ямой и чужими сапогами на твоих ногах.

Люди в отряде начали называть нас удачливыми.

Не вслух при Косаре, конечно. При Косаре вообще меньше говорили. Но за спиной — да. Удачливый десяток. Десяток, который возвращается. Десяток, возле которого смерть будто промахивается.

Чушь.

Смерть не промахивается. Она просто иногда берёт позже, зато с процентами.

Берест это тоже понимал. Поэтому нас всё чаще ставили туда, где “нужны крепкие”. Очень удобная формулировка. Переводится примерно как: “там будет плохо, но вы уже доказали, что плохо умеете терпеть”.

А я всё чаще оказывался впереди.

Сначала случайно. Потом потому что надо. Потом потому что метка под рубахой после прошлой засады стала слишком пустой, и я не мог забыть Гридю с той стрелой в шее. Не здешнего, живого, упрямого, копящего на кобылу. Другого. Из откатанного времени. Того, который сел в снег, удивился и попытался понять, почему всё сделал правильно, а всё равно умер.

Люди решили, что Нечай храбрый.

Ошибка понятная.

Люди вообще любят путать храбрость с бухгалтерией.

Весть пришла ночью.

Не крестьяне прибежали к наёмникам с воплем “спасите”. Так бывает только в сказках, где добрые молодцы сами решают, кого сегодня защищать. Наёмник защищает не того, кто громче плачет, а того, кто заранее договорился и платит. В нашем случае договорился город. Точнее — Борята, сидевший в Мерове как и.о. князя, хотя, конечно, таких слов здесь никто не знал. И хорошо. Чем меньше умных слов, тем труднее спрятать за ними глупость.

Берест имел ряд с городом.

Город давал серебро, харч, место, право брать добычу по установленной доле и приказ идти туда, куда город считает нужным. Берест за это давал вооружённых людей, которые не разбегаются при первом крике. Простой обмен. Очень честный. Если не считать того, что платят обычно одни, а умирают другие.

Разъезд вернулся к северным воротам перед рассветом.

Двое конных из городской сторожи. Один держался в седле так, будто его к нему привязали. Плечо разрублено, рукав чёрный от крови. Второй вёз на крупе мальчишку лет двенадцати. Мальчишка был босой, в одной рубахе, с синими ногами и лицом человека, который уже разучился плакать.

Третья лошадь пришла без всадника.

Это всегда плохой знак. Лошадь без всадника вообще умеет говорить лучше многих людей.

Сначала их взяла воротная стража. Потом подняли городского старшего. Потом старший побежал к Боряте. Потом, уже через людей Боряты, разбудили Береста.