Книга Чужое лицо, страница 145 – Михаил Тут

Я посмотрел по сторонам.

Улица пустая. В окнах темно. Вода капала с крыши в бочку. Где-то за стеной храпел человек или очень усталая свинья.

Метка под рубахой молчала. Но это ничего не значило. Я уже знал места, где она вела себя не как должна. Курганы. Перводрево. Железная бляха сухого волхва, из-за которой время стало гладкой стеной, а Леший — скулящим стариком за пнём.

На метку полагаться было нельзя.

Вот радость-то.

— Передай хозяйке, — сказал я, — что поздно. Пусть ждёт утром.

Старуха наконец вынула руку из рукава.

На ладони лежал перстень.

Тяжёлый. Серебро потемнело от времени. Плоская площадка с резаным знаком Числобога. Не храмовая грубая метка, не ремесленная подделка, не купеческое украшение для тех, кто любит выглядеть причастным к тайнам. Родовая вещь. Дорогая. Старая.

И память Святослава узнала её раньше меня.

Холодный ободок касается виска.

Женская рука приглаживает волосы.

Голос сверху: “Не вертись”.

Запах сухих трав, тёплой ткани и масла для рук.

Мать.

Я взял перстень.

Пальцы сжались сами.

Старуха смотрела молча.

— Где? — спросил я.

— За Меринкой. В доме, где стены умеют молчать.

— Очень поэтично. Я спросил где.

— Проведу.

— Без имени?

— Имя скажет хозяйка.

Я должен был развернуться и уйти.

Дойти до отрядного двора. Поднять Вьюна, Рябого, пару крепких. Сказать Бересту. Послать за старухой людей. Обложить дом. Проверить. Не лезть ночью одному за материнским перстнем.

Вот ровно так сделал бы разумный человек.

К сожалению, разумный человек в этой истории вообще редко появлялся. А если появлялся, быстро уходил, не желая пачкаться.

Я сунул перстень за пазуху.

— Веди.

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться — удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.