Книга Чужое лицо, страница 148 – Михаил Тут

— И им нужно знамя.

— Им нужен законный Мерович.

— То есть я.

— Да.

Честно.

Без ласки.

Хорошо.

— А потом?

— Потом ты вернёшь своё.

— А бояре получат своё.

Она не стала отрицать.

— Те, кто рискнёт, должны получить награду.

— Конечно. Бесплатно у нас только умирают.

Радмила тихо сказала:

— Ты злой.

Я посмотрел на неё.

— Да.

— Раньше был не такой.

Тут ответить было нечего.

Раньше меня вообще здесь не было.

Мать снова подвинула чашу.

— Выпей хотя бы отвара. Голос хрипит.

— Потом.

Она задержала руку.

Не настаивала грубо. Просто матерински. Заботливо. Так, что отказаться было почти стыдно.

Почти.

Но желудок был сильнее стыда.

— Как вы меня нашли? — спросил я.

Мать убрала руку.

— У нас остались люди.

— У кого “у нас”?

— У рода. У тех, кто не присягнул сердцем.

— Сердцем обычно присягают те, у кого нет земли.

Она посмотрела устало.

— Ты стал жесток.

— Я стал жив.

— Это не одно и то же.

— Пока помогает.

Она не ответила.

И не сказала, как именно меня нашли.

Я не стал давить. Если она действительно пряталась среди боярских домов, то каждое имя могло стоить головы. Возможно, не только её.

Старуха стояла у двери.

Тихо. Как слуга.

Я почти забыл о ней.

Почти.

Радмила опять попыталась подсунуть мне пирог. На этот раз маленький, с ягодами.

— Хоть кусочек. Чтобы желудок не крутило.

— Ты в сговоре с десятниками? — спросил я.

Она не поняла.

— Они меня уже пытались убить мёдом. Теперь ты пирогом.

— От пирога не умирают.

— Ты мало знаешь о моём желудке.

Она засмеялась.

Мать тоже.

И вот именно в этот момент, когда в комнате стало почти тепло, почти нормально, почти возможно, окно с треском распахнулось внутрь.

В горницу влетел Леший.

Не вошёл. Не появился страшной тенью. Не материализовался из старого проклятия.

Влетел как мешок костей, грязи и злости, сбив занавес, зацепив локтем ставень и едва не рухнув на стол.

— Не жрать! — заорал он.

И бросил матери в лицо горсть серой пыли.

Всё произошло быстрее, чем я успел встать.

Мать вскрикнула.

Пыль ударила ей в лицо, легла на кожу, на волосы, на губы. На миг ничего не изменилось. Только она подняла руки к глазам.

Потом её ударило болью.

Настоящей.

Она выгнулась, как от кипятка, захрипела, пальцами разодрала себе щёки, будто хотела снять кожу раньше, чем кожа сама поползёт. Лицо потекло.

Не как в сказке. Не красиво.

Сначала смазалась линия щеки. Потом кожа пошла пятнами, будто под ней кто-то шевельнул пальцами. Губы стали тоньше, нос провалился, глаза поплыли в стороны. Голос сорвался на визг — уже не её.

Мать перестала быть матерью не сразу.

Вот что было хуже всего.

Несколько ударов сердца она ещё оставалась похожей. Достаточно похожей, чтобы тело Святослава внутри меня успело взвыть.

Радмила отпрянула.

Леший швырнул вторую горсть — уже в неё.

Девочка закричала.

Не детским голосом.

Она упала боком на лавку, задёргалась, ножками ударила по столу, и её лицо тоже начало срываться. Детские щёки смялись, кожа посерела, коса расползлась грязными прядями. Передо мной уже была не девочка, а мелкая сухая баба с острыми зубами и глазами, полными злобы.

Обе ведьмы бились в болевом шоке, царапали себе лица и не могли даже подняться.

Старуха у двери выпрямилась.

Очень ровно выпрямилась.

— Опоздал, лесной, — сказала она.

— Успел, — прошипел Леший. — Нечай сытый. Сытый Нечай — живой Нечай. Редкая польза пьянства.