Книга Чужое лицо, страница 60 – Михаил Тут

Я ослабил руку.

— Знаю.

Мы проехали ещё немного.

— Пусть смеётся, — сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

— Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

— Что?

— Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

— Проверяешь? — спросил я.

— Спрашиваю.

— Чтобы потом проповедь прочитать?

— Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

— Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

— У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

— Был уже разговор про выбор.

— Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

— Я ограбил крестьян.

— И оставил их живыми.

— Забрал коня. Весной им пахать нечем.

— И всё же оставил их живыми.

— Великое милосердие.

Леонтий остановился.

— Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

— Ты мне сейчас адом грозить будешь?

— Буду, если надо.

— Я не верю в ад.

— После всего, что ты видел?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

— Ты видел богов.

— Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

— Ты видел мёртвых.

— Я видел явление, которое не могу объяснить.

— Ты говоришь с призраком священника.

— Говорю.

— И всё равно?

— Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

— Душу ты тоже собираешься измерить?

— Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

— А Бога?

— Я не видел твоего Бога.

— Но видел чудо.

— Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят — бог. Другие — бес. Третьи — морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

— Религия для тебя всё ещё опиум?

— В моём мире так говорили.

— А для меня — хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

— Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

— Это утешение?

— Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.