Книга Чужое лицо, страница 66 – Михаил Тут

— Железо велесово, — сказал он. — Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

— Наблюдательный.

— Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

— Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

— Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

— Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

— Он видит знак.

— Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

— Кобыла краденая.

Я молчал.

— Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

— Уже неважно.

— Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

— Зубы зовут, — сказал он тихо. — Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

— Мести хотят.

— Они мертвы.

— Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

— Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

— Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

— След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

— Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

— Они найдут кобылу.

— Найдут.

— Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

— Пойдёшь — приведёшь их сюда. Сядешь — может, мимо пройдут.

— Ты спрячешь?

— Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

— Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

— Убери!

— Серебро.

— Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

— Что тебе надо? — спросил я.

Он сразу выпрямился.

— Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

— Что?

— Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

— Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

— Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

— Лес не мой.

— Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

— Всеволод, не давай таких слов.

— Сейчас не время.

— Такие слова потом возвращаются.

— Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

— Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.