Книга Чужое лицо, страница 64 – Михаил Тут

— А ещё?

— Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я — лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

— Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

— Что?

— Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно — повторят то, за что дадут жить.

— Запомню.

— Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

— Веришь им?

— Нет.

— Тогда зачем рассказал?

— Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

— Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

— Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

— К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

— Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось — под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между деревьями.

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

— Это Горыня?

— Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

— До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

— Тогда кто здесь живёт?

— Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.