Книга Чужое лицо, страница 78 – Михаил Тут

— Я не оставлю его.

— Оставишь. Или будешь стоять здесь и злиться. Результат тот же.

Леонтий посмотрел на меня.

— Всеволод, не соглашайся, пока не узнаешь, что именно он будет делать.

— Если он расскажет, я всё равно соглашусь. Только идти туда будет хуже.

Леонтий сжал губы.

— Ты опять путаешь упрямство с решимостью.

— Возможно. Но другого пути у меня сейчас нет.

Леший почесал бороду.

— Я тут не пропаду. Белки есть. Покойника не съем, он холодный.

— Молчи, — сказал Горыня.

Леший замолчал сразу.

Горыня повернулся и пошёл. Я пошёл за ним.

Землянка была глубже в лесу. Снаружи почти незаметная: низкий вход, снег на крыше, тонкий дым из трубы. Внутри было тесно, сухо только рядом с очагом. От земли тянуло сыростью. Пахло немытым телом, травами, золой, нагретым камнем и железом.

У Горыни вещи лежали не чисто, но понятно: ножи отдельно, травы отдельно, камни и чаши с водой у стены, повязки в берестяном коробе. Это была не чистая изба. Это была рабочая яма человека, который давно живёт один.

— Снимай всё нежелезное, — сказал Горыня.

Я снял одежду, пояс, сапоги. Кольчугу и оружие он отложил отдельно. Остальное сложил у очага.

— Это сгорит.

— Почему?

— Потому что Род должен взять то, в чём ты пришёл. Иначе старое будет держаться сильнее.

Я посмотрел на одежду. Чужая, добытая, грязная, всё равно нужная.

— Потом будет во что одеться?

— Будет.

Горыня дал мне кожаный ремешок.

— Когда начну, зажми зубами. Я не буду останавливаться, если ты закричишь или попросишь. Ещё можешь отказаться.

— Нет.

— Я предупреждаю не для вида.

— Я понял.

— Нет. Но сейчас поздно объяснять.

Он поставил перед очагом чашу с водой, положил рядом пучок своих волос, потом острым ножом разрезал мне ладонь. Кровь капнула в чашу. После этого он бросил мои нежелезные вещи в огонь.

Дым пошёл густой и неприятный. Горыня стоял перед очагом, гудел себе под нос и говорил слова, которых я не знал. Имя Рода я разобрал несколько раз. Потом он взял раскалённый нож.

— Ложись.

Я лёг на широкий деревянный настил. Он привязал мне руки и ноги ремнями, чтобы я не дёрнулся в самый плохой момент.

— Ремешок, — напомнил он.

Я зажал кожу зубами.

Горыня продолжал гудеть под нос. Потом приложил раскалённый нож к коже.

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

— Не дёргайся.

Или:

— Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

— Первый день закончен, — сказал он. — Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.