Книга Чужое лицо, страница 85 – Михаил Тут

— Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

— Он врёт, — сказал он. — Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

— За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

— Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

— Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

— Четыре.

— Восемь.

— Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

— Тогда я пойду.

— Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

— Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

— Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не похож ты на простого ратника.

— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Ночлег, еда или место для драки?

— Ночлег и еда.

— Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь — отдам дружинникам. Умрёшь — вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.

— Гостеприимно.

— Дёшево. Гостеприимно — это на другой улице.

Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.

Сутки я осматривался.

Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.

Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, — самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.

Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.

— Говорят, княжич-то и не тонул, — сказал один.

Второй сразу понизил голос.

— Ты тише. За такие слова вчера человека к приказным увели.

— А я что? Я говорю, люди говорят.

— Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.

Первый замолчал и принялся за кашу.

Леонтий стоял за моей спиной.

— Они боятся даже слуха, — сказал он.

— Значит, Борята всё сделал правильно.

— Ты говоришь так, будто хвалишь его.

— Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.

— И что ты собираешься делать?

— То же самое. Только позже.

— Ложью?

Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.

— Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.