Книга Ещё не люди, страница 319 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Камни интересовали их примерно так же. Острый обломок мог пригодиться, чтобы вскрыть плотную оболочку, рассечь кожу или расколоть что-нибудь твёрдое. После окончания работы его почти всегда бросали. Я делал отщепы лучше, быстрее и предсказуемее, но почти никто не видел причины носить их с собой после окончания работы.

У меня были причины поступать иначе. К подростковому возрасту за плечом уже висела небольшая кожаная сумка, а вместе с ней я носил каменные отщепы, нож, несколько дротиков и деревянное копьё с обожжённым остриём. Для родни я тоже делал простые копья. Они терялись постоянно, поэтому сложных наконечников я на них не тратил: выбрать прямую палку, заострить конец и аккуратно подсушить его у огня было проще, чем потом искать дорогое составное оружие в траве.

Мне самому тоже пришлось вернуться к камню и дереву. Это раздражало только первые жизни в этом регионе. Потом я перестал воспринимать доступный материал как показатель собственного развития. Все прежние знания у меня сохранялись. Обсидиана рядом не было, меди, которую можно было бы добывать примитивными средствами и в разумном количестве, тоже. Без подходящей руды, топлива и нескольких последовательных операций я не мог изготовить металлический нож, сколько бы ни помнил о металлургии. Приходилось работать тем, что давала местность.

Первую пирамидку я нашёл ещё полуподростком. В тот день группа кормилась на склоне, где земля после дождей оставалась мягкой дольше, чем на открытых местах. Я ушёл выше обычного, проверяя сухие выступы скалы. В одной прежней жизни здесь был хороший навес, и мне хотелось убедиться, что он существовал уже сейчас. Знакомый каменный навес всё ещё существовал. Под ним было сухо, ветер почти не забрасывал внутрь листья, а у дальней стены лежали три камня, поставленные один на другой.

Я остановился так резко, что ремень сумки съехал с плеча. Сама кладка выглядела предельно простой. Любой зверь мог сдвинуть один камень, вода могла принести другой, но три подобранных размера, устойчиво сложенные в сухом месте, я уже слишком хорошо знал. Мы со Счастьем придумали этот знак не для красоты. Он должен был переживать нас и сообщать друг другу: я была здесь, я искала тебя, продолжай искать.

Никакого черепа рядом с кладкой не оказалось. Я долго осматривал пол, щели между камнями и сухую землю снаружи, хотя понимал, что за десятки лет небольшие кости могли унести звери, вода или другие гоминины. Потом достал из сумки заранее подготовленный небольшой череп, который таскал с собой именно ради такого случая. Мягких тканей на нём давно не осталось, внутренняя поверхность была очищена насколько возможно, а огонь высушил то, что ещё могло привлечь насекомых.

Рядом с её тремя камнями я сложил свои и положил череп между двумя пирамидками. Несколько минут сидел под навесом, перебирая общие жесты, которые повторял в каждой жизни: я, ты, раньше, потом, здесь, далеко, искать, ждать, знать, не знать. Язык без речи требовал постоянной тренировки. Стоило перестать им пользоваться, и тонкие различия начинали стираться даже у меня.

К группе я вернулся до темноты. Никто не заметил, что на сумке стало немного легче. К тому времени старый самец уже начал обращать на меня внимание, хотя угрозы во мне ещё не видел. Он был крупнее, тяжелее и пока без труда разгонял молодых самцов одним движением. Его поддерживали старые самки, много лет державшиеся возле него. Молодые относились к нему иначе. Они не бунтовали и не выбирали нового самца сознательно, но всё чаще оказывались рядом со мной.