Книга Надежда и отчаяние, страница 31 – Егор Букин

Через некоторое время приехала скорая; вошли врачи. С некоторым недоверием и даже, как мне показалось, омерзением поглядывая по сторонам, они прошли к больному. Омерзение их понять можно: от Шалопаева все еще разило смрадом человеческих отходов. Один ощупал пульс, снял рубашку, осмотрел тело и лицо; Шалопаев периодически постанывал. Второй что-то записывал. Потом первый взял меня под руку и отвел в сторону.

— Удивительно, что он вообще очнулся, – сказал он мне тихо.

— Он умрет, да? – спросил я, заранее зная ответ, но все же продолжая надеяться.

— Именно так. Судя по всему, его били не только руками и ногами. Несколько ребер сломано.

— И… никакой надежды?

— Абсолютно никакой.

Я тяжело вздохнул, кивнул на дверь и подошел к Любови Михайловне, которая все суетилась вокруг мужа. Неужели она столько лет не уходила от него лишь потому, что все еще его любит? И все же любовь не знает границ. Уверен, что другая женщина уже давно бы с ним развелась. Мы долго молчали.

— Что ж… Я, наверное, пойду. – Я чувствовал, что говорил очень печальным голосом, хотел его сделать веселее, но не смог ничего сделать. – Долг постараюсь выплатить.

Я думаю, мы оба с ней понимали, что я вру. Ну откуда у меня такие деньги?

— До свидания.

— А… А что сказал врач? – робко спросила она.

Я встал в дверях и долго молчал. Не то чтобы мне самому было больно. Страшно говорить, но я не очень-то скорбел по этому человеку, но говорить его бедной и измученной во всех смыслах жене, что муж с минуты на минуту должен отдать душу Богу я просто не мог. Тяжесть какая-то невыносимая была. Жалость моя с умирающего уже давно перешла на живую. Жалеть-то все-таки нужно живых, а не мертвых, иначе первые вполне могут стать вторыми. Я повернул голову на девяносто градусов, что-то изобразил на лице и, сказав: «Я скоро вернусь», покинул квартиру. Порой молчание говорит куда больше слов, да и, кажется, ранит оно в таких ситуациях не так сильно.

На улице я закурил и, смотря в небо, прислонился к кирпичной стене дома. Сейчас мыслей особо не было. Вернее, они, конечно, вертелись, но были до того незначительными, что я старался не обращать на них внимания. Наверняка они накроют меня перед сном…

Докурив, я сразу открыл телефон, зашел в переписки и нажал на Щеголева. К счастью, он был в сети. Ваня – единственный человек, который мог дать мне такую внушительную сумму разом. Во время диалога я, само собой, скрыл истинный мотив просьбы ввиду его отношения ко всем этим помощам бедным. Щеголев, может и обладал некоторыми дурными качествами (как и все люди), но другом он был действительно хорошим. Жаль только, что в этот раз у него нужной суммы не оказалось. Тогда я пошел на экстренные меры и позвонил его отцу. Мы долго болтали с ним, но в итоге я так и не осмелился спросить у него денег.

Что ж, я не знаю теперь, что будет с этой женщиной. Я старался мысленно надеяться на лучшее, ведь со смертью мужа жизнь ее станет чуть легче, но все же прекрасно понимал, что все это чуть более чем бессмысленно.

* * *

Похороны состоялись уже через пару дней. Куплен был простейший гроб, нанят катафалк в виде «газельки». В церкви на отпевании присутствовал лишь я, да Любовь Михайловна. Ужасно это все… Да и в церкви на меня напало какое-то странное чувство, будто предчувствие будущего, словно скоро я так же буду лежать, а вокруг меня никого. Лишь один я в гробу лежу и в небо закрытыми глазами смотрю. Умирать-то не страшно, а вот умирать одному – очень. Наконец гроб закрыли, погрузили в машину и поехали. Я ехал на переднем сиденье. Жена его молча сидела рядом с гробом; на ней не было лица. Я думаю, будь здесь их внук, он сидел бы и громко-громко плакал.