Книга Миссия в Неаполе, страница 43 – Иван Любенко

— А вот взгляните на этот этюд! — отвлёк Ардашева хозяин студии. — Я писал его на рассвете у подножия вулкана. Свет там совершенно особенный, понимаете, он будто пропитан серой…

Ритуал вежливости потребовал пробыть в мастерской ещё минут десять. За это время Ардашев успел похвалить вид на город с холма и обнадёжить художника пустым обещанием подумать над покупкой одной из марин. Вьери провожал его с плохо скрываемым разочарованием: богатый иностранец ускользал, так ничего и не купив.

Их прощание на лестничной площадке превратилось в светский церемониал из учтивостей и поклонов.

Наконец, оставшись один, Ардашев с облегчением выдохнул и окунулся в извилистую сеть неаполитанских улочек. Ему предстояло спуститься с холма к проспекту, где гул экипажей обещал возвращение в привычный мир. Отбивая тростью чёткий ритм по брусчатке, Клим зашагал вниз.

Солнце припекало всё сильнее, заставляя щуриться. В воздухе висел смешанный настой цветущих апельсинов и магнолий, но Ардашев никак не мог избавиться от приевшегося запаха льняного масла и скипидара.

Помня, что вечером предстоит встреча с контессой, Клим решил вернуться в отель и привести себя в порядок. Портье, завидев постояльца, тотчас протянул ему письмо со словами:

— Синьор, для вас корреспонденция.

Ардашев поблагодарил и поднялся в номер. Да, это была весточка от Вероники. Он распечатал конверт и принялся читать. Листок пах едва уловимым ароматом её духов, и от этого у него на миг перехватило дыхание.

«Мой единственный, мой любимый Клим!

Стучат колёса, уносят меня всё дальше от тебя, и каждое мгновение кажется невыносимо долгим. Только вчера утром мы вместе пили кофе в Ницце и смеялись, строя планы на нашу петербургскую жизнь, а теперь между нами сотни вёрст и холодная неопределённость. Всё произошло так быстро, так неожиданно… Эта телеграмма, твой сосредоточенный взгляд, гудок поезда…

За окном мелькает весенняя Франция, а я ничего не вижу, кроме твоего лица на перроне. Помнишь, как ты шёл и шёл за вагоном? Я видела… И в эту секунду моё сердце было готово разорваться на части… Папа пытается меня развлечь разговорами, читает вслух газеты, но я только киваю, а сама мыслями снова и снова возвращаюсь в тот миг… Неаполь. Какое далёкое, чужое слово!

Я исполняю обещание: отправляю письмо на первой же большой станции. Кондуктор и вправду продаёт почтовые принадлежности: я купила целую стопку ужасно дешёвых конвертов и теперь буду заваливать ими российское консульство, пока ты не вернёшься. А ведь ты вернёшься, правда?

Я закрываю глаза и представляю, как мы будем пить чай вечерами, и ты станешь рассказывать мне о своей службе — то, что можно, конечно. Я помню всё… Каждое твоё слово, каждый взгляд. Береги себя, умоляю! Пусть твоё неаполитанское дело закончится как можно скорее.

Люблю тебя больше жизни и буду ждать столько, сколько потребуется.

Твоя навеки, Вероника.

Марсель, 27 марта».

Ардашев перечитал письмо дважды и оставил на столе. Её слова, полные искренней и чистой любви, казались чем-то чуждым в его нынешнем мире, где господствовали подозрения, ложь и смерть. Он понял, что не может не написать ей прямо сейчас, не откладывая на потом.

Он выдвинул ящик стола и достал плотный лист гербовой бумаги с эмблемой отеля «Бристоль». Обмакнув перо в чернильницу, Клим на секунду задумался, собираясь с мыслями. С чего начать? Рассказать о Неаполе? О городе, полном солнца и опасностей, о его крикливой, яркой красоте, скрывающей тёмные тайны? Нет. Он напишет о другом. О том единственном, что имело сейчас значение.