Книга Миссия в Неаполе, страница 44 – Иван Любенко

«Любимая моя Вероника!

Твоё письмо нашло меня и принесло с собой тепло, которого мне так не хватает здесь, на юге. Не думай, что расстояние способно что-то изменить. Каждая минута, проведённая без тебя, лишь убеждает меня, что встреча с тобой — лучшее, что случилось в моей жизни. Я тоже постоянно возвращаюсь мысленно на перрон в Ницце и злюсь на службу, разлучившую нас.

Ты спрашиваешь про Неаполь. Здесь очень шумно и солнечно. Город живёт бурной жизнью у подножия древнего вулкана. Из моего окна виден залив, голубой днём и чёрный ночью, и далёкий силуэт Везувия, хмурого стража этих мест. Но вся эта кричащая красота меркнет, когда я вспоминаю блеск твоих глаз.

Даже не сомневайся, милая, — я вернусь. И как только дела здесь завершатся, первый же поезд умчит меня на север, в Петербург, к тебе. Мысли о нашем будущем — единственное, что даёт мне силы. Я помню всё, о чём мы мечтали: и наша с тобой квартира, и наши планы, и твои ладони в моих руках.

Прошу тебя, не тревожься обо мне понапрасну. У меня всё хорошо. Думай лучше о том, каким будет цвет штор в нашей гостиной. Я доверяю твоему вкусу.

Крепко обнимаю и целую. Жди меня.

Всегда твой, Клим».

Он перечитал написанное. Сдержанно. Совсем не так, как пишет она. Но он не умел иначе. Он — другой. Но вся нежность, вся его любовь прятались между этих сухих строк.

Ардашев запечатал письмо и надписал адрес. Сверху вывел латиницей для итальянской почты: «Russie, St.-Pétersbourg», а ниже, привычной скорописью — для русского почтальона: «Почтамтская улица, дом 12, г-же Веронике Альбертовне Ленц». Сегодня же он велит портье отправить письмо. А сейчас… сейчас его ждали вдова убитого графа и совсем другие слова. Клим встал, поправил галстук и бросил взгляд на конверт, лежащий на столе, на маленький островок надежды и любви в море чужих интриг и тайн.

Часы показывали четверть восьмого пополудни. Клим облачился в чёрный сюртук, серый шёлковый жилет и белоснежную сорочку с высоким накрахмаленным воротником, поверх которого повязал тёмно-синий муаровый галстук. Он спустился вниз и передал портье запечатанный конверт.

— Не сочтите за труд, любезный, отправьте как можно скорее.

— О да, синьор, не беспокойтесь.

Ардашев оставил на стойке две лиры, заслужив почтительный поклон.

Спустя несколько минут он нанял экипаж. Лошадка, не торопясь, покатила коляску вниз, к сердцу вечернего Неаполя. Они выехали на Виа Толедо как раз в час, когда дневная суматоха уже спала, а ночная жизнь ещё не началась.

Наступающий сумрак улицы, освещённой газовыми фонарями, нарушался светом электрических ламп, льющимся из витрин больших магазинов. Дорогие кондитерские манили прохожих ароматами кофе и сластей. По тротуарам неспешно прогуливалась богатая публика: дамы шуршали шёлковыми платьями, грациозно держась под руку с кавалерами.

Вскоре коляска свернула в знакомый переулок Семи Скорбей. Ардашев расплатился и, дождавшись, пока цокот копыт затихнет вдали, решительно потянул на себя дубовую дверь палаццо.

Теперь здесь уже ничто не напоминало о недавней скорби. Его встретил лакей, узнавший гостя. Он жестом попросил следовать за ним, и вскоре Клим оказался в просторной комнате. Окна были скрыты шторами. На белоснежной скатерти едва хватало места для множества изысканных блюд и двух высоких канделябров с шестью горящими свечами. Слуга беззвучно удалился, и Ардашев остался один.