Книга Глубже моря любви, страница 282 – Макс Линн

Sklopio je oči, kalala se jidra.

Он закрыл глаза, опустились паруса.

Хорватская поговорка на острове Паг.

— Mišiško!* Как же так? Кто осмелился? Тебе же жить и жить! Я похоронил вчера Божо. Опустились паруса у моего лучшего, проверенного и войной, и миром друга. Душа — на разрыв. Еле силы собрал. Покатил на паром в Жиглен и примчался к тебе. Знаешь, о чем я думал в дороге? — барба Иван тяжело вздохнул и, чуть отодвинув защитную маску, вытер рукавом мокрые глаза.

Мужчина вспомнил впитавшийся с детства непререкаемый никем ритуал* на острове Паг в Далмации, где он родился и вырос.

— Пусть по тебе не звонит колокол! — пожелал, и не останавливаясь, продолжал говорить, говорить, говорить.

Молчать сейчас не получалось. В любую минуту его могла попросить строгая медсестра выйти из интенсивной. А он так долго рвался к бывшей невестке.

Успеть!

Поддержать.

Сказать несказанное за всю жизнь.

Попросить прощения.

Позвать оттуда.

Дать знать, куда идти. Чтобы возвращалась, слыша голоса.

Сейчас — его.

В другие дни — Томицы, родных, сыночка Бахрама.

Всех, кого пропустили.

Самых важных и близких.

Всегда облаченных в одноразовые стерильные шмотки.

На всё согласных. Только бы разрешили побыть рядом. Только бы помогло!

Надо. Надо пытаться разбудить, окликнуть, остановить Мишку. Чтобы не переступила черту, блуждая там — между, после которой нет хода назад. В мир живых.

Душу беседой согреть.

Вытащить её из глубины морской. Ведь Михаэла сейчас тонет, тонет, тонет.

А её все ждут.

Очень любят.

Так сильно, что ни с какими глубинами, омутами и безднами не сравнить.

Даже глубже моря любви…

— Добро, Мишка... dobro je, что ни на Пагу, ни здесь, в Загребе, по тебе не брецает ни один мертвый колокол. Тишина на колокольне — это твоя жизнь.

Барба Иван оглянулся на внутреннее большое окно палаты. Краем глаза заметил медсестру и продолжил негромко рассказывать.

— Хирурги заштопали твой моторчик, слышишь? Мне Томислав позвонил и ошарашил бедой: нож в сердце Мишки! Не поехал на похороны к Божо. Но у него ведь причина. Как ты появилась на горизонте сына, так и стала причиной. Судьбой! Эх! Главное, девочка, врачи вытащили этот проклятый нож. Твои соколы, твои двойняшки сейчас там, в тёплых кроватках, дышат, живые и ждут маму. Не смей чудить, Мишико. Не летай душой над любимым Ядраном, не отправляйся на родину. Не слушай ты это наше brecanje*, забудь, как звучит ваш словацкий umieráčik... Рано тебе. Поняла? Возвращайся, Мишка. Просыпайся.

— На Пагу, Mišiko, колокола никогда не врут. — вздохнув и вытерев мокрое лицо, произнёс старик. — Всякий раз, как море бьет в скалы, а на колокольне начинает brecati, остров замирает. Люди бросают сети, снимают шляпы и слушают металл. Один удар... пауза... второй... Самый жестокий единичный — в «ангелочек»… Когда небо забирает малышей. С твоими детками постоянно врачи. А Томица уже нашел кормилиц. Даже две. Ему не жалко никаких денег. Не буду наводить тебе страху из-за малюток. Не стоит сотрясать воздух. Мы на Пагу по звуку знаем, кого забрало море или забрал камень. Вот только вчера по старому Божо Кнезовичу отбили trozvon — три тяжелых, как наши скалы, удара. Ушел мужчина. Великий колокол плакал так, что чайки, оглушенные людским горем, крича, падали на воду...