Книга Глубже моря любви, страница 283 – Макс Линн

Отец Томислава с трудом перевёл дыхание. Его огромная, покрытая морщинами ладонь аккуратно, боясь сдвинуть медицинские трубки, накрыла бледные пальцы бывшей невестки.

В тишине загребской реанимации мерно и, всё равно, пугая непостоянностью, пищал монитор.

За окном, внизу за гребнями холмов, в нескольких минутах езды, в парке Зриневац отгорали рождественские огни, слышался звон других — не погребальных, а праздничных серебряных колокольчиков.

Внутри клиники «Rebro»* пахло озоном, стерильной чистотой, лекарствами, надеждой и… бедой.

Ею сквозило отовсюду.

От неё невозможно было отвлечься.

— Девочка, Mišiško, не знаю, слышишь ты меня или крепко спишь под этими мудрёными проводами и капельницами… — вздыхая и вытирая текущие по морщинам, как по руслам рек, слёзы, — я молюсь! Все молятся о тебе. И даже в мыслях не допускаем услышать брецание ни словацкого умирачека, ни мертвого звона, ни коварного писка на одной ноте — здесь, в интенсивной.

— Gospodine Ivane, posjeta je gotovа, morate van. — приоткрыв дверь в палату, строго проговорила медсестра.

(*хорв. — Господин Иван, время посещения истекло, вам пора выходить).

На что упрямый далматинец ответил:

— Samo još minutu, sestrice, molim Vas.

(*хорв. — Еще минутку, сестричка, прошу вас.).

Медработница кивнула, разрешив. Боль и страх близких за жизнь родных людей впиталась в воздух отделения А она здесь работает больше десяти лет. Многое повидала...

— Nevjestice moja... Невестушка, — тихо шептал старик, торопясь использовать отведенные дополнительные мгновения.

Полный тревоги голос хрипел от волнения и терялся в механическом вздохе респиратора. Но барба Иван продолжал свою молитву за жизнь Михаэлы.

— Просыпайся, kćerce*, слышишь? Борись, девочка! Все буры над бухтами родного Пага, острова, что и ты полюбила всем сердцем, улягутся, как и самая страшная, разбушевавшаяся в нашей семье. Ты — не одна. Тебя ждут. И мой sino. И твой — восточный муж, отец мальчиков. Дай Бог, чтобы все были живы и здоровы!

*(хорв. [кчерце] — доченька)

Барба Иван некоторое время шептал молитву. А потом снова заговорил.

— Ради деточек тебе надо найти силы и открыть глаза в этом мире. Поняла? И мы вместе поедем открывать сезон. Остров, как самый лучший лекарь на этом свете, исцелит твое заштопанное тело. Ты увидишь привычные, радующие глаза вещи, и душа очистится. Помнишь, как раскалённый воздух дрожит над серым камнем? Как мы всегда радуемся первой картинке моря? Когда после петель серпантина внезапно за поворотом открывается слепящая из-за яркого солнца лазурь Ядрана! И островки — маленькие и большие бухточки рассыпаны там, словно Бог, когда-то творя красоту, обронил нечаянно в море свою мозаику из нескольких тысяч частей... Ты знаешь, как пахнет высушенная солнцем хвоя наших сосен? Я с детства обожаю этот дух. Он смешался со штормовой солью и насыщает воздух так, что им хочется дышать. Ради нас, любящих тебя, ради природы, что исцелит и восстановит, постарайся пробудиться. Мы ждем, Mišiko!..

— Она поправится. — твердо сказал старик медсестре, притворив дверь в палату. — Смерть взяла достаточно моих любимых. И я не дам ей забрать лучшую на свете невестку. Не позволю разнестись над бухтами и заливами на Пагу мёртвому звону. Остров живой. Ему больно, когда любимые навсегда спускают свои паруса, прекращая путь по жизни.