Книга Прайс на тело, страница 32 – Виктория Авантюрин

Каждое её слово о том, что она переспала с моим отцом, о том, как он вышел из номера, и о том, что на утро я узнал, что его убили, обрушивалось на меня, как удар током. Я чувствовал, как грудная клетка сжимается, живот подрагивает, руки сжимаются в кулаки сами по себе. Я пытался держаться, пытался контролировать себя, но злость начинала закипать, обжигая внутри, вырастая с каждой секундой, с каждым её признанием.

Внутри меня бурлила смесь чувств. Злость, горячая, почти физическая, смешанная с болью и шоком. Я видел, что она растеряна, что боится, и одновременно меня переполняла ярость: как она могла молчать? Почему раньше не сказала? Почему скрывала от меня эту ночь, эту правду? И тут же во мне возникало чувство, что я хочу её защитить, хочу понять, хочу помочь, но злость и горечь буквально сжимали меня, не давая дышать.

Она продолжала говорить, рассказывая о гостях, которых видела, о том, кого запомнила, кого нет, о записках, венках, угрозах. С каждой деталью я ощущал, как внутри меня нарастает давление, как в голове рой мыслей сталкивается: «Кто? Почему? Как это связано с тем, что случилось с отцом? Что с компроматом? Почему скрывала?» — я пытался укладывать факты в голове, но каждая новая деталь разрушала предыдущие, заставляя начинать сначала.

Когда она дрожащим голосом призналась, что боялась потерять меня, что скрывала всё из страха, я ощутил странный удар внутри. Горечь и злость смешались с теплом, с пониманием, с тем, что она доверяет мне. Я чувствовал её страх как физическую тяжесть на плечах, её вину как давление на грудь, её боль как удары в живот. Каждый её вздох, каждое слово, каждое движение рук — всё это бьёт по мне, оставляя след в каждом нерве, в каждой клетке.

Я слушал её молча, наблюдал, пытался понять, пытался укладывать всё в голове, но эмоции рвались наружу. Шок, злость, страх, обида, боль, тревога, ответственность — всё одновременно. Я пытался держать их под контролем, но каждая новая фраза ломала меня заново. Я чувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, когда она сказала, что боялась потерять меня: злость и боль вдруг смешались с пониманием, что теперь я не могу отвернуться, что её правда — это наша правда, и что мы должны разбираться с этим вместе, несмотря на всё.

Я видел, как она дрожит, видел страх в глазах, слышал срывающийся голос, и понимал: больше нельзя молчать, больше нельзя притворяться. И в этом хаосе, в этом внутреннем шторме, в этом напряжении и боли я впервые почувствовал хрупкий свет надежды — что теперь она открылась, что теперь мы стоим перед правдой вместе, что теперь её страхи и ошибки видны, но я вижу её настоящую, и я могу попытаться быть рядом, несмотря на всё.

Я сидел напротив неё, смотрел на её дрожащие руки, на глаза, которые бегали по комнате, и не понимал, как одновременно ощущаю столько разных эмоций. Внутри меня что-то рвалось. Мне хотелось кричать, хотелось сорваться, хотелось ударить, но это было ещё не всё. В этот момент меня переполняла такая ярость, такая ненависть, что я буквально ощущал её физически, в каждой клетке, в каждом нерве: как она могла… как она могла спокойно… спокойно продолжать жить, заниматься эскортом, смеяться, улыбаться, после той ночи, после того, как убили моего отца?