Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 122 – Ксения Соболева

— Я заметила.

— И что теперь?

Я посмотрела на закрытую дверь бального зала, за которой всё ещё шумел мир высоких домов, где мою судьбу могли обсуждать между танцем и бокалом вина. Потом на свои руки. Эти тонкие чужие руки, которые держали поднос, палку, дневник, сгоревшую ленту, а сегодня - руку чудовища в центре зала.

— Теперь, - сказала я, - он будет искать ответ во мне. А я - в нём.

Лиор ничего не ответила.

Мы пошли дальше, к лекарскому крылу. За спиной музыка снова началась, но теперь она казалась не праздником, а прикрытием для войны, которую никто ещё не объявил вслух. Перед глазами всё ещё стоял Каэль: серые глаза, чёрный мундир, рука на моей талии, ледяной голос: «Вы не понимаете, во что лезете». Возможно, он был прав. Вероятно, прав. Я действительно не понимала до конца. Ни Совета, ни Морвэйнов, ни печатей, ни собственного возвращения из смерти, ни того, почему близость этого человека заставляет кровь болеть так, будто старые замки начинают вспоминать забытые ключи.

Но кое-что я понимала лучше него.

Те, кто опоздал к твоей смерти, не получают права решать, как тебе жить после неё.

Глава 12. Письмо, которого он не писал

После бала меня не вернули в каморку. Формально - из-за лекарского наблюдения. Фактически - потому что весь вечер высококровных закончился для меня не танцем, а новым видом заключения, только на этот раз с чистыми простынями, горькими настойками и магистром Лиор, которая умела так смотреть на дверь, будто та была не дверью, а потенциальным соучастником преступления. Меня уложили в малой палате лекарского крыла, где вместо окна была высокая узкая щель с матовым стеклом, а стены пахли сушёными травами, старым воском и той особой усталостью, которая живёт в местах, где люди слишком часто пытаются не умереть. Лиор проверила рёбра, запястья, ожог от клейма и почему-то долго держала пальцы у моего горла, будто искала не повреждённые связки, а слова, которые я ещё не успела сказать. Потом дала настойку, велела спать и добавила, что если я попытаюсь ночью покинуть лекарское крыло, она лично привяжет меня к койке без всякого участия дисциплинарной комиссии.

Я пообещала не покидать лекарское крыло. Это была почти правда. Я действительно не собиралась идти в Северную башню, архив, кабинет ректора или куда бы то ни было ещё, потому что тело после бала и танца с Каэлем вело себя так, словно его снова вывернули наизнанку и забыли собрать обратно правильно. Рёбра ныли, кожа под манжетами зудела, в груди, глубже ожога, пульсировал странный тёмный жар. Не страсть, как наверняка решила бы половина академии, если бы могла заглянуть мне под кожу. Не то романтическое томление, которым прежняя Лиана, бедная моя мёртвая дурочка, когда-то заполняла страницы дневника. Это было другое: болезненный отклик крови, старой, запертой, не понимающей, почему хранитель печатей касается её так близко и почему при этом не открывает, не закрывает, а будто держит на пороге. После танца мне всё время казалось, что внутри меня есть дверь, к которой кто-то приложил ладонь, но не решился повернуть ключ.

И всё же сон не приходил.

Я лежала в лекарской палате, смотрела в тусклый потолок и слышала за стенами отголоски бала. Музыка сюда почти не долетала, только иногда в камне дрожала дальняя нота, как память о чужом празднике. В коридоре шептались младшие лекарские помощники. Где-то за дверью тихо звякнул стеклянный флакон. В дальнем крыле кашлял кто-то из раненых после тренировок. Жизнь академии продолжалась, и в ней уже наверняка рождались десятки версий моего танца с ректором. К утру я успею стать любовницей, угрозой, ведьмой, жертвой, новой игрушкой Арденна, подделкой Совета, тайной наследницей, наглой служанкой, приворожившей ректора на глазах у всех, и ещё кем-нибудь, в зависимости от фантазии рассказчика. Но настоящая фраза вечера была не на паркете. Настоящая фраза прозвучала в боковой переговорной: «Девчонка Вейр должна быть либо под контролем, либо мертва».