Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 1 – Ксения Соболева

Холод был первым, что вернулось ко мне из небытия. Не звук, не свет, не боль, а именно холод - тяжёлый, каменный, почти живой, впившийся в щёку, в плечо, в ладони, в колени, в самые кости. Он был таким настоящим, что я сначала ухватилась за него как за доказательство: если холодно, значит, я ещё где-то есть. Если больно, значит, тело всё ещё принадлежит мне. Если сердце, пусть и рвано, глухо, с перебоями, бьётся где-то под рёбрами, значит, смерть пока не забрала последнего слова. Только вот тело оказалось странным. Слишком лёгким. Слишком чужим. Слабым не в том смысле, что я была больна, а в том, что каждая мышца отзывалась незнакомо, не так, как должна была. Пальцы, которыми я попыталась упереться в пол, дрожали. Запястья были тонкими, почти детскими. Волосы, влажной тяжёлой прядью прилипшие к губам, пахли гарью, чужими духами и кровью. И где-то в горле стоял вкус железа, словно я уже пыталась что-то сказать, кричать или умолять, но мне не дали договорить.

Я не сразу поняла, что лежу не в темноте. Надо мной высился потолок - невозможный, огромный, уходящий вверх на высоту собора. Своды из чёрного камня терялись в синеватом сиянии магических огней. Между ними тянулись резные балки, похожие на окаменевшие драконьи рёбра, а в узких стрельчатых окнах дрожал зимний, мертвенно-голубой свет. Витражи были алыми и тёмными, и на одном из них, прямо над возвышением, красный дракон расправлял крылья над золотой короной, будто собирался сжечь её вместе с теми, кто посмел подойти слишком близко. Сначала я решила, что всё это сон. Тот бессмысленный, вязкий сон, который иногда приходит после высокой температуры или удара головой: чужие залы, чужие лица, чужой язык, который ты почему-то понимаешь, хотя никогда прежде не слышала. Но потом по залу прокатился смех, сухой, злой, многоголосый, и сон рассыпался, оставив после себя только ясность, от которой хотелось снова потерять сознание.

Вокруг меня стояли люди. Их было очень много - десятки, нет, сотни. Они занимали длинные ряды каменных скамей, балконы, лестницы, боковые галереи. Все в одинаковых тёмных формах, но у одних эта форма была отделана серебром, у других золотом, у третьих алыми или синими нашивками, похожими на родовые знаки. Молодые лица, красивые лица, жестокие лица. Девушки с гладкими причёсками и ледяными улыбками. Юноши с высокомерно вскинутыми подбородками. Несколько взрослых в мантиях преподавателей, стоящих в стороне так неподвижно, будто происходящее не имело к ним отношения. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. Кто-то не скрывал улыбки. Кто-то смотрел на меня с брезгливым любопытством, как смотрят на раздавленное насекомое, которое ещё шевелится.

Я попыталась подняться, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Боль была везде: под лопаткой, на правом боку, в затылке, в горле, на внутренней стороне предплечий. Особенно горели запястья, будто их недавно стягивали раскалённой проволокой. Я сжала зубы, чтобы не застонать, и в этот момент увидела свою руку. Узкую, белую от холода, с содранными костяшками и засохшими красными полосами на коже. Не мою. Совершенно точно не мою. Я знала свои руки. Знала короткие ногти, старый тонкий шрам на большом пальце, знала чуть выступающую вену, привычную тяжесть кольца, которое носила годами. Этой руки я не знала. На ней не было ни моего кольца, ни моего шрама, ни моего возраста. Эта рука принадлежала молодой девушке, почти девчонке.