Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 4 – Ксения Соболева

Я попробовала пошевелиться снова. На этот раз медленнее. Ладонь скользнула по камню, ногти зацепились за трещину между плитами. Плечо отозвалось острой болью, но я удержала лицо неподвижным. Не стонать. Не плакать. Не давать им того, ради чего они собрались. Голова кружилась так, что витражи над ректором расплывались в алые пятна, и всё же я увидела на своей груди то, что вызвало новый прилив ледяной ярости.

Форма. Тёмно-синяя, почти чёрная, с белым воротником, теперь измятая, порванная у рукава и испачканная пылью. А поперёк груди - выжженное огнём слово. Буквы ещё тлели по краям, будто ткань и кожа под ней продолжали помнить жар. «ПОЗОР». Не написано краской. Не нашито. Не приколото табличкой. Выжжено. Магическим огнём, который прошёл сквозь ткань и оставил под ней саднящую боль.

Я не знала эту девушку. Не знала её мира. Не знала, была ли она наивной, глупой, смешной, влюблённой до унижения. Но в этот миг что-то во мне решило за нас обеих: никто не имеет права клеймить живого человека как вещь.

Ректор продолжал читать:

— До завершения внутреннего расследования кадетка Лиана Вейр временно отстраняется от занятий, лишается допуска к ритуальным залам, библиотеке старшего круга, тренировочным площадкам и общим собраниям. Её личная переписка и имущество подлежат проверке. При подтверждении обвинений кадетка Вейр будет исключена из Академии драконьей крови без права повторного испытания крови, лишена ученического знака и передана под надзор городского магистрата как лицо, представляющее угрозу репутации имперского образовательного учреждения.

Угроза репутации.

Я почти усмехнулась, хотя губа сразу треснула и во рту стало больше крови. Девочка, которую, судя по всему, избили, опозорили, заклеймили и бросили на каменный пол, представляла угрозу репутации. Не те, кто это сделал. Не те, кто наблюдал. Не те, кто оформил расправу красивыми словами. Нет. Угроза - она. Потому что посмела быть неудобной. Потому что её боль портила гладкую картину благородства.

— Какая гадость, - прошептала я.

Голос вышел тихим, хриплым и не похожим на мой. Но в наступившей тишине его услышали. Несколько человек в ближайших рядах резко замолчали. Кто-то фыркнул. Кто-то переспросил:

— Что она сказала?

Ректор опустил свиток. Его взгляд снова остановился на мне, теперь чуть внимательнее. Серые глаза сузились, но лицо осталось непроницаемым.

— Кадетка Вейр, - произнёс он. - Вам было предоставлено право присутствовать при оглашении приказа. Не злоупотребляйте им.

Я медленно вдохнула. В груди что-то кольнуло, возможно, сломанное ребро или ушиб. Мир качнулся. Каменный зал то приближался, то отступал, словно я лежала на дне колодца и смотрела вверх на чужой суд. Нужно было молчать. Разумная часть меня понимала это. Я не знала правил, не знала расстановки сил, не знала, каким наказанием здесь карают за дерзость. Я едва могла сидеть. Любой нормальный человек на моём месте притворился бы слабее, чем есть, дождался бы одиночества, собрал информацию и только потом начал играть. Но иногда молчание - это не стратегия, а первый гвоздь в собственную крышку. И прежняя Лиана, кажется, молчала слишком долго.

Я упёрлась локтем в пол. Боль раскалила правый бок, перед глазами вспыхнули белые точки. Кто-то в зале протянул насмешливое «о-о», словно зрители на арене увидели, как раненая зверушка пытается подняться перед последним ударом. Я сжала зубы так, что заболела челюсть, подтянула колено, потом другое. Тело дрожало. Волосы падали на лицо. Выжженное слово на груди тянуло кожу, будто кто-то приклеил к ней раскалённый металл. Но я всё же села.