Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 395 – Ксения Соболева

Я положила перо.

В зеркале на стене появилась прежняя Лиана.

Я уже не удивилась.

Она выглядела такой же, как раньше: юной, хрупкой, с белой лентой в волосах и глазами девочки, которая слишком долго хотела быть любимой теми, кто не умел любить без разрешения статуса. Но теперь в её лице не было ни просьбы, ни боли. Она стояла спокойно. Рядом с ней проступила Мариэль. За ними — Элиара, прямая, тёмная, как старая печать. Они смотрели на меня, и я вдруг поняла, что это не прощание в обычном смысле. Они не уходили навсегда. Кровь не уходит. Память не исчезает. Просто они больше не стояли передо мной как долг, который нужно срочно выполнить, иначе мир снова рухнет.

Долг стал частью меня.

А я — всё ещё живой.

Прежняя Лиана улыбнулась.

На этот раз мне.

Я подняла руку к стеклу.

— Мы не позор, — сказала я.

Отражение дрогнуло.

Когда я вышла из каморки, коридор был тих. Вдали горели новые лампы — не алые, не родовые, обычные. На лестнице кто-то смеялся. Внизу спорили. В архиве, наверное, Тарен всё ещё нарушал режим сна. В лекарском крыле Каэль, возможно, лежал с закрытыми глазами и делал вид, что не думает о завтрашнем дне. В Главном зале на стене темнел след клейма. Под академией главный зал печатей оставался открытым. Сердце полигона ждало исцеления. Дела мёртвых ждали имён. Живые ждали нового порядка, который ещё только предстояло построить и, возможно, много раз испортить, прежде чем научиться.

Я шла по коридору без спешки.

У первой лестницы встретила двух высокородных кадеток. Они остановились. Одна из них была из алого крыла, совсем молодая, с бледными губами и глазами, полными того упрямого страха, который часто прячут под презрением. Ещё вчера она, возможно, отвернулась бы или прошипела что-то вслед. Сейчас просто отступила в сторону.

Не поклонилась.

И я тоже.

Мы прошли мимо друг друга как люди, которым ещё предстоит решить, кем они станут после падения старой лжи.

На площадке перед Главным залом я остановилась и посмотрела на открытые двери.

Там, внутри, больше не было моего суда.

Там начиналась школа.

Плохая, сломанная, виновная, испуганная, но впервые за много лет способная спросить у тех, чью кровь она учит:

— Ты согласен?

Я вошла.

И уже не кланялась.