Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 392 – Ксения Соболева

Лиор появилась из-за поворота с таким лицом, что, будь Совет крови ещё при власти, он сдался бы без боя.

— Каэль, в лекарское крыло. Лиана, в Главный зал. Вас ждут для объявления временного устава. И если кто-то из вас после этого потеряет сознание от романтического идиотизма, я не буду делать вид, что сочувствую.

Каэль тихо сказал:

— Романтический идиотизм — это новый медицинский термин?

— Для вас двоих — диагноз.

Она ушла так же резко, как появилась.

Я невольно рассмеялась.

Каэль смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего смех стал мягче. Не финал. Не точка. Но тепло, которое я не собиралась отдавать страху.

— Идите, — сказал он. — Вас ждёт академия.

— Нас ждёт.

— Сегодня — вас.

Я хотела возразить, но остановилась. Может быть, он был прав. Сегодня нужно было войти в Главный зал одной. Не потому, что рядом никого нет, а потому что этот круг начался с меня на полу, перед толпой, с клеймом на форме. И закончиться должен был тем, что я сама пройду туда без того, чтобы меня вели, защищали, объявляли, сопровождали как чью-то собственность или чьё-то доказательство.

— До встречи, Каэль.

— До встречи, Лиана.

Я пошла.

Главный зал был полон.

Почти как в первый день. Сотни кадетов, преподаватели, служащие, представители домов, люди боевой кафедры, лекарское крыло, архивисты, даже несколько городских свидетелей, допущенных после ночной хроники. Но теперь зал выглядел иначе не из-за украшений. Их почти не было. Знамена домов сняли. На стене оставили только первую клятву академии и длинный список имён погибших, который пока был неполным и потому заканчивался строкой: «И те, чьи имена ещё будут возвращены». Ректорское возвышение не убрали, но на нём больше не стояло кресло. Вместо этого в центре зала лежал открытый круг печатей, куда мог войти любой, кто давал свидетельство добровольно.

Я остановилась у входа.

На миг меня накрыло воспоминание: холодный каменный пол, боль в теле, слово «позор» на форме, лица сверху, смех, шёпот, Каэль с приказом, прежняя Лиана, которая уже умерла, но ещё не была услышана. Я помнила, как поднимала голову. Помнила первое требование внести в протокол, что обвиняемая не была допрошена, а следы насилия никто не осмотрел. Тогда это казалось маленьким юридическим упрямством в огромном враждебном зале. Теперь я понимала: именно с этого началось возвращение согласия. Не с дракона. Не с главного зала печатей. Не с Сарвена. С фразы: запишите, что вы делаете со мной.

Я шагнула внутрь.

Зал расступился.

Не сразу весь. Сначала ближайшие кадеты. Потом следующие. Потом волна пошла дальше, через ряды, через тех, кто боялся, через тех, кто смотрел с уважением, через тех, кто всё ещё ненавидел, но уже не смел стоять на пути так, будто пространство принадлежит им по праву рождения. Высокородные отступали тоже. Некоторые — с трудом. Некоторые — бледнея. Некоторые — опуская глаза. Низшие не кланялись низко. Они просто давали мне дорогу. И в этом было больше силы, чем в любом поклоне.

Я шла одна по Главному залу Академии драконьей крови.

Та, кто когда-то лежала здесь с выжженным словом на форме.

Та, кто была чужой душой в чужом теле и всё же приняла имя мёртвой девочки как долг.

Та, кто нашла дневник под половицей.

Та, кто читала письмо, которого Каэль не писал.