Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 166 – Ксения Соболева

— Потерпи. У нас обоих нет выбора.

Он, к счастью, не ответил болью. Или решил, что разговоры с металлическими ошейниками — уже достаточно жалкое состояние, чтобы не усиливать.

Нижний архив встретил меня знакомым запахом пыли, сухой кожи и старого молчания. В отличие от прошлой ночи, путь к третьему залу был темнее: часть ламп, видимо, погасили после вечернего обхода. Я шла осторожно, прислушиваясь к каждому шагу. В старых архивах звук действительно жил странно. Иногда казалось, что кто-то идёт совсем рядом, а потом выяснялось, что это капля воды упала где-то двумя коридорами ниже. Иногда, наоборот, собственное дыхание исчезало, будто стены его проглатывали. Я уже начинала понимать, почему Тарен говорил здесь шёпотом. В таких местах не хотелось будить даже бумагу.

Он ждал у стеллажа с пометкой «Служебные списки до реформы». Фонарь в его руке был закрыт ладонью, свет пробивался между пальцами янтарными полосами. Увидев меня, он не поприветствовал. Просто приложил палец к губам и показал идти за ним.

Мы прошли не к знакомому столу и не к секции печатей, а дальше, через узкий проход между двумя шкафами, где на первый взгляд была просто глухая стена. Тарен опустился на колено, нащупал что-то у пола и вынул маленький железный штырь. Каменная плита дрогнула. Не открылась красиво, как тайная дверь в романах, а просто сдвинулась на ладонь, нехотя, скрипуче, будто её не тревожили давно и она была этим довольна. За ней обнаружился низкий проход, куда пришлось входить боком.

— Это не официальный архив? — прошептала я.

— Официальный, — так же тихо ответил Тарен. — Просто не тот, который показывают инспекциям.

— Очень академично.

— Осторожно с головой.

Я пригнулась. Проход был узким, холодным и пах не только пылью, но и чем-то металлическим, старым, как запах закрытых сундуков, где десятилетиями лежат вещи умерших. Камень под ногами был неровным. Несколько раз я едва не споткнулась, и браслет на запястье каждый раз пульсировал, будто считал сам факт нахождения здесь личным оскорблением. Наконец проход расширился, и мы вышли в комнату.

Она оказалась небольшой. Гораздо меньше, чем я ожидала от места с таким названием. Низкий свод, стены без окон, три лампы с тусклым зелёным огнём, длинные шкафы до потолка, узкий стол посередине и множество ящиков — не роскошных, не запечатанных родовым серебром, а простых, серых, каждый с маленькой металлической табличкой. На табличках были имена.

Не номера.

Имена.

Это ударило сильнее, чем если бы я увидела кровь.

Потому что где-то в глубине я ожидала именно номеров. Так логично. Так удобно. Дело такое-то, год такой-то, категория нарушения, хранить без доступа. Но здесь были имена. Много имён. Одни почти стёрлись, другие выцарапаны грубее, некоторые наклеены поверх старых табличек. Эйрин Соль. Марта Кельн. Ив Нарис. Саймон Трег. Рианна Фоль. Десятки, может быть, сотни. Не все погибшие, наверное. Исключённые, пропавшие, переведённые, умершие. Забытые. Академия, выходит, всё-таки помнила их по именам. Просто прятала эту память там, где её никто не услышит.

Я остановилась у порога.

Тарен не торопил.

— Почему «комната забытых имён»? — спросила я наконец.

— Так её называли старые переписчики. Официально это «нижнее хранилище закрытых персональных дел учащихся, утративших статус академического присутствия».