Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 187 – Ксения Соболева

И ушёл.

Лиор закрыла дверь за ним, повернулась ко мне и тихо сказала:

— Вот теперь можно паниковать.

Но я не паниковала.

Я сидела на кушетке, всё ещё чувствуя на губах не поцелуй, которого не было, а его отсутствие. На запястье горел треснувший браслет. Между лопатками тлела память о крыльях, которых не должно быть. В голове звучали слова Каэля: «На седьмом месте». И странно — впервые за долгое время страх был не единственным чувством.

Была ещё злость.

Было подозрение.

Было притяжение, слишком опасное, чтобы признать его вслух.

И было ощущение, что во мне действительно открывается дверь, которую все вокруг слишком долго держали запертой.

А за дверью, похоже, были крылья.

Глава 20. Девушка из зеркала

Старое зеркало в моей каморке всегда казалось вещью случайной. Не древним артефактом, не родовой реликвией, не ловушкой с серебряной оправой, как можно было бы ожидать в академии, где даже лестницы иногда имели больше тайн, чем целые человеческие биографии. Нет, зеркало было маленьким, мутным, в тёмной деревянной раме с отколотым углом, висело криво над умывальным столиком и показывало лицо так неохотно, будто каждый раз сомневалось, стоит ли вообще участвовать в этом неблагодарном деле. В первые дни я смотрела в него почти с ненавистью: чужие глаза, чужие губы, чужая кожа, синяки, следы клейма, усталость, которая принадлежала уже нам обеим. Потом привыкла. Человек удивительно быстро привыкает даже к невозможному, если невозможное каждое утро смотрит на него из стекла и требует привести волосы в порядок.

Но после падения, после крыльев, которых не должно быть, после почти-поцелуя с Каэлем и ночной процедуры снятия браслета зеркало стало вести себя иначе.

Браслет действительно сняли до полуночи. Не легко. Не красиво. Не как освобождение из сказки, где злые цепи падают с рук, а героиня, наконец, расправляет плечи под торжественную музыку. Всё было гораздо прозаичнее и больнее: лекарское крыло, зелёные лампы, Лиор у моей левой стороны с лицом человека, готового убить любого, кто сделает не тот вдох, Каэль напротив — слишком спокойный, слишком собранный, с серебряной нитью магии между пальцами. Он назвал каждое действие заранее, как обещал. «Сейчас коснусь внешнего контура». «Сейчас приглушу ректорскую печать». «Сейчас будет больно, но недолго». «Не тянитесь к крови». «Дышите». На последнем слове я хотела ответить, что распоряжение дыханием пора включить в список его личных привычек, но боль ударила раньше.

Когда браслет разомкнулся, мне показалось, что запястье вместе с ним тоже распалось пополам. Алый контур вспыхнул, трещина стала чёрной, потом металл с тихим сухим звуком раскрылся, как мёртвый жук, и упал на поднос Лиор. Я не закричала. Не потому, что была сильной. Потому что в какой-то момент крик просто не прошёл через горло. Каэль поймал мою руку, прежде чем она ударилась о край кушетки, и тут же отпустил, когда я посмотрела на его пальцы. Он учился. Поздно, тяжело, как человек, которому всю жизнь говорили, что удержать — значит спасти, а теперь заставили понять: иногда спасение начинается с того, чтобы разжать ладонь.

После снятия браслета на коже остался красный круг, тонкий, злой, почти идеально ровный. Лиор долго обрабатывала его, ворча, что если бы академия тратила на лечение столько же воображения, сколько на ограничители, половина её пациентов не доходила бы до лекарского крыла. Каэль молчал. Потом, когда Лиор уже собиралась выставить его за дверь, я напомнила о нашем условии.