Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 333 – Ксения Соболева

— Он не отдаст себя памятью сердца, — сказала Дейн. — Такие люди всегда ставят слои отрицания. Он скажет, что осколок повреждён, что память искажена страхом кадетов, что Лиана, вступив в контакт, загрязнила видение своей Морвэйнской кровью.

— Скажет, что я опасная наследница мятежного дома, — добавила я.

Лиор резко посмотрела на меня.

— Именно.

— И потребует запечатать мою магию.

Тишина после этого была слишком явной.

Я подняла глаза.

— Вы все об этом думали.

— Да, — сказал Каэль.

Он не стал успокаивать. Не стал говорить, что не позволит, что всё будет иначе, что Совет не посмеет. Совет посмеет. Сарвен — тем более. Они уже пытались сделать это через браслет, через опеку, через брак, через мягкое наблюдение. Теперь, когда у нас в руках память сердца, они пойдут прямо: объявят меня источником заражения доказательства и попытаются запечатать не только мою силу, но и само право говорить.

— Тогда ждать нельзя, — повторила я. — Если они первыми созовут заседание, поле будет их. Если мы предъявим память сейчас, при преподавателях, при свидетелях испытания, при спасённых кадетах, им будет труднее закрыть всё в узкой комнате.

— Вы едва не умерли час назад, — сказала Лиор.

— Но не умерла.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу.

— Вы ненавидите её с первой главы нашей истории.

— Не называйте своё выживание главами. Это провоцирует судьбу.

Тарен, сидевший у стола с бледным лицом и опять незаконно добытым карандашом, тихо сказал:

— Лиана права. Память сердца пока горячая. Чем дольше она лежит, тем больше возможностей заявить, что след нестабилен. Нужно делать первичное предъявление в пределах ночного цикла. Я могу подготовить пояснение к проекции. Дейн подтвердит кристаллическую целостность. Лиор — что контакт не позволял Лиане переписать память, только вынести. Каэль — что сердце полигона находилось под академическим контуром, а не под личной магией Морвэйнов.

— А ты? — спросила Лиор.

— Я буду выглядеть как человек, которому не дали умереть после испытания и теперь заставляют участвовать в государственном перевороте.

— То есть как обычно, — сказала я.

Он чуть улыбнулся.

— Почти.

Решение приняли не потому, что оно было безопасным. Безопасных решений больше не оставалось. Мы могли только выбирать, где риск будет нашим, а не навязанным. Каэль отправил распоряжения не Совету, а преподавательскому собранию академии: срочное внутреннее предъявление доказательства по делу Северной башни, смертельных ритуалов и саботажа испытания наследников. Формулировка была безупречна и безжалостна. Не «обсуждение». Не «предварительная сверка». Предъявление. Пока Совет крови решал, являться ли на заседание, зал уже наполнялся преподавателями, свидетелями и представителями команд, пострадавших на испытании. Гравен позаботился, чтобы входы держала боевая кафедра. Лиор — чтобы лекарское крыло присутствовало не как молчаливая служба, а как сторона с собственными протоколами. Дейн установила кристаллы проекции. Тарен, бледный и упрямый, принёс старые схемы сердца полигона и положил их рядом с футляром памяти так, будто выкладывал оружие.

Я вошла в зал печатей не последней, но достаточно поздно, чтобы все уже замолчали.

На мне была простая форма. Не маска. Не плащ Арденновского щита. Не знак Морвэйнов — официального у меня всё равно не было, а самодельный выглядел бы сейчас как просьба к легенде, которой я не собиралась прикрываться. Только повязка на ладони, где после контакта с сердцем проступили тёмные прожилки, и маленькая трещина красной маски, прикреплённая к поясу как обломок того вечера, когда меня пытались похитить. Я видела, как на неё смотрят. Пусть смотрят. Некоторые вещи должны оставаться на виду.