Книга Круговорот и тени, страница 152 – Джин Родман Вулф

— А ты, Оливин, следила за мной? Подглядывала, не так ли? Уж очень вовремя появилась.

Оливин, не ответив ни слова, переступила с ноги на ногу, и он впервые заметил, что обуви на ней самой нет, что её ступни обмотаны всё той же мешковиной.

— Подглядывать в замочную скважину – занятие крайне, крайне дурное.

Оливин, всё так же не говоря ни слова, указала на щель в деревянной панели, отделявшей их комнату от соседней.

— А для чего? Чтобы не упустить момент, когда я закончу, верно?

— Чтобы проверить, наденешь ли ты… наденешь ли ты это всё. И…

— И зачем же ещё? Обещаю, сердиться не стану.

Зная, что жалость перевесит, пересилит любой гнев, сие обещание он дал без раздумий.

— Ещё я никогда раньше не видела био… Ещё я никогда раньше не видела био-мужчин. Только… Только отца.

— Однако он, надо думать, не био. Ты ведь хема, не правда ли, Оливин?

Оливин кивнула.

— Будь добра, вытяни вперёд ладони. Хочу осмотреть их обе здесь, у окна.

— Я отнесла наш хлеб… Я отнесла наш хлеб наверх? Пока ты… Пока ты мылся?

— И раздобыла мне чистую одежду. И, несомненно, куда-то выкинула старую. Что и говорить, дел тебе выпало немало.

— Ты мылся очень… Ты мылся очень долгое время.

— Возможно. Вполне возможно.

С этим он выглянул за окно, думая оценить расстояние от заходящего солнца до горизонта, но тут же вспомнил, что Длинное Солнце не прячется за горизонт. Сколь глубоко неестественным казалось им солнце, движущееся по небу, когда они только-только достигли Синего!

— Я тебе её… я тебе её постираю?

— Благодарю. Ну а теперь вытяни руки, как я просил. Повторять просьбу не стану.

Одна её ладонь оказалась конструкцией из множества блоков и металлических штырьков, другая же с виду не отличалась от живой, человеческой.

— Ну что ж, Оливин, – продолжил он, – раз уж ты подглядывала за мной, пока я одевался, в свою очередь попросив раздеться тебя, я не нарушу приличий, не так ли?

Оливин, сжавшись, отступила назад.

— Да, это стало бы вполне справедливым, в высшей степени заслуженным наказанием за твой поступок, но требовать подобного я не стану. Попрошу только снять ткань, которой ты оборачиваешь голову и лицо. Сними её, будь так добра. Немедля.

Прекословить Оливин не стала, и он, обняв её, чувствуя, как вздрагивают от рыданий её плечи, провёл ладонью по гладкому, округлому металлическому темени.

— С виду – вылитая мать, – спустя минут десять заметил он. – Молот… отец тебе об этом не говорил? Наверняка говорил, я уверен.

— Случалось…

Вздохнув, он опустился на край кровати.

— Уж не считаешь ли ты себя безнадёжной уродиной, Оливин? Уверяю, на мой взгляд, ты отнюдь не уродлива. С твоей матерью мы близко дружны с давних времён – как же мне может казаться уродливой та, кто столь похож на неё?

— Я двигаюсь… Я двигаюсь не так.

Он неохотно кивнул.

— Я не способна на то, что делают… Я не способна на то, что делают женщины. Она оставила… оставила нас.

— Её, Оливин, захватили в плен тривигантцы, как и меня самого. Ну а вернувшись сюда, она улетела на Синий, поскольку так велел ей долг – долг службы Всевеликому Пасу, понимаешь?

Блестящая металлом голова Оливин медленно повернулась из стороны в сторону.

— Теперь я вот уж в который раз стараюсь припомнить, какой была ты перед нашим отлётом. Однако в те дни ты была совсем маленькой, и я, боюсь, не уделял тебе должного внимания.