Книга Круговорот и тени, страница 240 – Джин Родман Вулф

Кроме меня на палубе остался только Малыш, однако Малыш крепко спал. Поэтому я просто, как обычно, сел к румпелю, уложил на колени пулевое ружьё и принялся любоваться морем и небом. Ночь выдалась тихой, ясной, звёзд в небе виднелась целая уйма. Прямо над нами сиял Зелёный: казалось, подними мы грот-стеньгу – достанет, зацепит наверняка. Наш Зелёный не так велик, как у них, в Круговороте Красного Солнца, зато светит гораздо ярче, но, по-моему, красивее всего такой ночью выглядят отражённые морем звёзды, приплясывающие на воде.

Сколько я всякого в ту ночь передумал! Можно себе представить. О большей части всего этого тут, правда, уже написано. Ещё думал пристрелить Джугану, когда тот вернётся. Хотелось очень, просто руки чесались. Одна беда: я понимал, что выстрел разбудит отца, и тот всё поймёт. А если и не разбудит, отец о Джугану всё равно спросит, и долгое время врать ему я не смогу.

Тут прилетела птица, заговорила со мной. Приятно? Не очень. Во-первых, боялась она меня. Поодаль держалась, так, что не дотянуться. Во-вторых, разговаривать мне пришлось не только с ней, но и с девчонкой. Девчонка, конечно, на глаза не показывалась, однако тоже с нами была. Птица устроилась впереди, на каютной палубе (так у нас называется крыша небольшой каюты, дощатая, просмолённая, вроде обычной палубы, прочная, хочешь – стой, хочешь – бегай), примерно на полпути от Малыша ко мне. Как она скачет там, я видел прекрасно. Девчонки не видел, но знал: она тоже здесь. Откуда? Трудно объяснить.

Спокойное море мерцало огоньками звёзд, не говоря уж о ярких лучах Зелёного, – одним словом, ночь выдалась довольно светлой, однако лодка вроде как отбрасывала на воду тень. Зелёный поднялся над правым бортом, проделав половину пути к зениту, а вдоль левого борта тянулась полоса мрака, и мне казалось, будто девчонка там, в тени, подглядывает, подслушивает, а захочется ей – заставляет птицу говорить за неё.

Свистнул я птице, и она засвистела в ответ. Я свистел куда лучше, однако у неё выходило громче, чем у меня, вот мы и начали состязаться, пересвистываясь ради забавы. Я раз за разом высвистывал «У Томкода в лодке», а птица отвечала тремя-четырьмя первыми нотами.

— Птичка… Любишь?

— Конечно, – ответил я, – да вот беда: я отчего-то тебе вроде как не по нраву.

Ясное дело, птице таких разговоров не понять, но поговорить-то мне, кроме неё, было не с кем.

— Птичка… Хор-роший!

— Ну, иногда разве что, – ответил я.

Тут птица здорово разозлилась.

— Птичка, – говорит, – хор-роший! Мальчик… др-рянь! Сквер-рный!

— А что же ты, такой хороший, там, на бушприте, со Сциллой делал?

Тут-то она впервые о себе знать и дала.

— Я… сквер-рная? – каркнула птица.

Кто со мной заговорил, я понял сразу. Понял, и тут мне, признаться, пришлось призадуматься. Во-первых, не нравилась она мне совершенно. К примеру, на большущей речной лодке отец, и Джугану, и я, и даже Малыш с птицей казались обычными, настоящими, а она – как-то так, не пойми чем. Что меня и насторожило. После, на нашей лодке, мы вправду сделались настоящими, а она даже видимость настоящей начисто растеряла. На глаза нам показаться не может, говорить без отцовской птицы – тоже… Возможно, всё это ещё не повод плохой её считать, но я нутром чуял: нечисто с ней дело, нечисто.