Книга Круговорот и тени, страница 339 – Джин Родман Вулф

Л. М.: Путаница с тем, кто таков «Марш» в действительности, придаёт всем этим «объяснениям» из «V.R.T.» интригующую неоднозначность.

Дж. В.: Ну а в конце, конечно же, самое главное – развеять сомнения читателя на сей счёт, хотя самое занятное отчасти и заключено в попытках догадаться, что, собственно, произошло. Для этого в тексте имеется ряд намёков на подлинную личность рассказчика. К примеру, и V.R.T., и рассказчик изображены весьма скверными стрелками, тогда как Марш – стрелок превосходный, да и других подсказок подобного рода тоже хватает. Если уж нанимаешь в проводники оборотня, не забывай: в один прекрасный момент он может принять твой собственный облик. Что со временем и происходит.

Л. М.: Не могли бы вы рассказать, каким образом у вас обычно зарождаются рассказы или романы? Есть ли какая-либо определённая повторяющаяся схема?

Дж. В.: Единственный правдивый ответ, который я могу дать: обычно у меня в голове болтается куча мыслей самого разного рода, пока я вдруг не пойму, что из них можно сложить историю. Обычно читаю я что-нибудь, или смотрю, или вижу во сне, и думаю: «Так-так, а вот это неплохо бы вставить в рассказ». И только затем придумываю героя либо личность, каким-либо интересным образом подходящую к контексту изначального «вот этого». А спустя ещё какое-то время осознаю, что могу использовать весь материал из головы – взять вот это, и вот эту женщину, и вот этот корабль, и вон ту ситуацию, и свести всё в историю. О чём я толкую, великолепно изображалось в одном из комиксов «Peanuts»: пёс Снупи сидит на крыше собственной будки и пишет что-то вроде: «На горизонте появился фрегат. Причуды короля разоряли народ. Прогремел выстрел. Под окном зазвучал сладкий голос гитары». Затем он оборачивается, глядит на читателя и говорит: «А вместе всё это я буду сводить в последней главе!»

Л. М.: Но, насколько я понимаю, обычно вы сводили концы с концами загодя, чтоб, прежде чем действительно сесть и начать работу над очередной историей, знать, куда она направляется.

Дж. В.: Совершенно верно. Работы над историей я не начинаю, пока у меня не появится хотя бы смутное понимание, чем она завершится. Разумеется, порой довести её до конца оказывается непросто. С особенно широким размахом это проявилось, когда я начал работу над «Книгой Нового Солнца»: куда примерно направляюсь, понимал, однако, пытаясь туда попасть, обнаружил, что между «тут» и «там» имеется гораздо больше всякой всячины, чем ожидалось.

Л. М.: Куда же вы замышляли вести «Книгу Нового Солнца», начиная над ней работать?

Дж. В.: Знал, что хочу отправить Севериана в изгнание, а затем вернуть в Гильдию, да при такой власти, что гильдейская братия поневоле возведёт его в мастера. Ещё я хотел принудить Севериана к столкновению с проблемой Теклы, с проблемой пыток и ролью унижений и мук в человеческой жизни. «Волхва» я в то время ещё не прочёл, так что идея взялась не оттуда, однако вполне сознавал не только весь ужас истязуемого, но и весь ужас человека, вынужденного истязать либо казнить. Мне вовсе не хотелось, чтоб читатели смогли отмахнуться от мук и насилия с каким-нибудь избитым: «Ох, насилие, какой ужас!» Нет уж! Сказать, как ужасно хлестать человека бичом, либо сажать на тридцать лет под замок, либо казнить смертью, проще простого. Да, всё это – вещи вправду отталкивающие. Однако, будучи в действительности наделён властью, очень скоро обнаруживаешь, что без определённых отталкивающих действий не обойтись никак.