Книга Круговорот и тени, страница 93 – Джин Родман Вулф

— Это ещё не формальное заседание есть, мессир Бивень.

Краснолицый, изрядно толстый, говорит он глубоким басом, но лично мне его бас показался натужным, противоестественным.

— Предварительное слушание, так есть. Так с дела о тяжкие преступления поступать мы.

Я возразил, заметив, что никого не лишил жизни.

— Нат ты быть сделать пленник. Самочинно лишить Нат свобода, мессир. По наш закон это тяжкое преступление есть.

С улыбкой склонив голову, он указал пальцем на собственное горло.

— Скажи, судья, верно ли я понимаю, что Нат у вас, в Дорпе, пользуется особыми привилегиями?

Судья Хамер сурово насупил брови.

— «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир, всякий раз как говорить.

— Прошу прощения, мессир рехтор. Я здесь чужой и не знаю ваших обычаев. Итак, пользуется ли Нат особыми привилегиями, мессир рехтор, или описанный тобою закон применим для каждого?

— Защищать все он есть, мессир.

— А как насчёт чужеземцев наподобие моей дочери, моего сына и меня самого, мессир рехтор? Защищает ли он и нас, или же ваш закон действителен лишь для собственных граждан?

— Все защищать он. Так я сказать, мессир, и так есть.

— Тогда я протестую от имени дочери, мессир рехтор. Её держат в неволе по твоему приказанию, тогда как к лишению – кстати заметить, недолгому – Ната свободы она непричастна.

— В неволе она по закон есть, мессир. По закон, а закон нарушать нельзя.

С этим он перевёл взгляд на штурмовиков.

— Дочь мессир Бивень, мерен Джали. Отчего на мой суд вы её привести нет?

Один из вооружённых, вытянувшись в струнку, отсалютовал.

— Спать она есть, мессир рехтор!

— Вы её разбудить.

Штурмовики о чём-то зашушукались, принялись совещаться, а я, воспользовавшись паузой, огляделся вокруг. Пятерых с пулевыми ружьями, очевидно, следовало считать легерманами, хотя мундиры их, мягко говоря, не отличались единообразием. Кроме них с судьёй Хамером, в селларии не было никого, за исключением Берупа, Анваген и меня.

Сама селлария свидетельствовала о богатстве и роскоши, хотя не произвела бы особого впечатления ни на кого из виронских богачей, знакомых мне в мальчишестве. Гладкие, ровные полы вощёного дерева, довольно приличный ковёр грубой шерсти перед судейским столом, несколько мрачноватые картины на стенах, грубо обшитых досками, массивные кресла, остеклённые шкафчики с ржавыми кинжалами, саблями, а также отшлифованными по сколам камнями – вот и вся обстановка.

— Мессир Бивень! – провозгласил Хамер, постучав по столу тростью. – С твоя дочь мы сейчас разобраться. И с мессир Шкура, обвиняемый как твой соучастник, тоже.

— Обвинение несправедливо. Сын попросту выполнял мои отцовские указания.

— Это ты и он после должны сказать. Как ты на обвинение отвечать, я знать должен. Не как отвечать мессир Шкура либо эта мерен Джали, чей сон храбрые люди потревожить не сметь. Наши законы ты знать не есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

— Говорить должен ты, когда отвечать.

— Нет, мессир рехтор, ваши законы мне неизвестны.

— Такой преступник, как ты, мессир Бивень, три выход иметь. Первый: невиновен себя ты объявить. Если такой ответ дать, доказать ты сам и свидетели мне это быть должны.

— То есть в таком случае я буду волен говорить, что пожелаю, мессир рехтор?

— Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.