Книга Зверь в Ниене, страница 103 – Йёрген Теодорсон

— Карл, Йенс? Они участвуют в сговоре, – ответила управляющая Хильда.

И тогда юстиц-бургомистр Ниена понял, что усадьбу Бъёркенхольм городу против крепости не победить.

Валттери Саволайнен торговал не только смолой и дёгтем, но и деревянной посудой, которую ловок был производить его сын.

После того, как Глумного Тойво заперли в крепости, в лавку Саволайнена потянулись финны из окрестных деревень, чтобы прикупить изделия узника и поддержать монетой страдающего отца. Никто не верил в виновность Тойво, а купца жалели.

Малисон наблюдал из дверей своей лавки, но не подходил и Фадею заказал. Убивал Тойво или нет, но пока от вины не отмоет суд, к замаранному подозрением родственнику обвиняемого потерпевшему и родне его приближаться не стоило.

Думы о том терзали купца и вводили в тяжкое недоумение. Малисон не мог взять в толк: если в Ниене он был со всех сторон ладен и всячески пригож людям, кто мог на него ополчиться? За что? Или это Господь отвернулся от него? Или решил испытать, как испытывал Иова?

После ареста Тойво он каждый день рассуждал об этом, пытаясь выстроить цепочку рассуждений, но ни брат, ни завсегдатаи лавки добавить ничего не могли.

Приближалось зимнее солнцестояние. Тянулись белёсые ингерманландские сумерки – день переходил в ночь незаметно, а снег сливался с небом. Плотная серая хмарь затянула небосвод и скрыла солнце. Привычная к тому ижора, корела и иная чухна держалась бодро, мекленбуржцы чувствовали себя нормально, а вот шведы отчего-то приуныли.

Ремесленники вели осуждающие разговоры и потягивали трубки. И никто не сочувствовал позорному Саволайнену, а все говорили, что безумный Тойво убил семью Малисона и достоин виселицы. Только Пим де Вриес стоял на том, что должен приехать настоящий суд и во всём как следует разобраться. Против этого Малисон не возражал, а вот мастеровые заругали голландца и предложили ему удавиться. Пим де Вриес из вежливости купил три альна верёвки, сунул в карман и ушёл, но явно не вешаться, а отдать работнице хворост носить.

Следом зашёл Бент Бенквист и тоже потребовал три альна хорошей пеньковой верёвки.

— Мыла дать? – немедленно предложил купец, сострадающий чахлой Линде. – С мылом оно ловчее.

— Мыло у меня есть, – буркнул Бенквист. – Нечего тратиться!

Малисон не стал спорить, а Бент Бенквист пришёл домой и вздёрнулся.

Он повесился намертво, как делал на совесть всё, а не как нерадивый Уве Андерссон. Хладный труп нашла поутру жена. Линда сидела на воротах и в дом не заходила. Должно быть, видела приготовления и агонию отчима, но никому не сказала.

С того дня Линда-Ворона перестала говорить.

* * *

Посетителей у Малисона поубавилось, и торговля пошла на спад. В магазин поморского купца с большим выбором пеньковых верёвок шведы заходить боялись, ибо можно было не удержаться и купить альнов пять добротного, прочного вервия – на крайнюю нужду.

Внёс свой весомый вклад и преподобный Фаттабур. После смерти Бента Бенквиста, остро озабоченный спасением душ, он засел с пером и чернильницей возле печки и за одну свечку написал вдохновенную проповедь. Перечёл, поправил, выкинул всё лишнее, добавил пришедшее на ум нужное, переписал ещё раз, проговаривая про себя, чтобы слова ложились гладко. Его осенило тёмное вдохновение. Обуянный тревогой за участь паствы своей, пастырь добрый вложил в строки весь пыл, который когда-либо вызывали у него помыслы о страхе божьем. Перевёл со шведского на финский и платтдойч, выучил наизусть и на воскресных службах воззвал к агнцам, к каждой отаре на понятном ей языке, красочно расписывая муки вечные, уготованные в преисподней самоубийцам.