Книга Зверь в Ниене, страница 110 – Йёрген Теодорсон

В конце ужина Эрик Карлссон Гюлленштерна обозначил ближайшие перспективы:

— После праздника Рождества Христова мы приступим к дознанию и пыткам.

В Рождество ударил мороз. Днём холод только крепчал, однако звонарю было чем погреться на колокольне. Весь праздничный день ему надлежало услаждать уши бюргеров и отмечать время службы своим искусством. Чертыхаясь и скрипя ступенями, взбирался он по лестнице, чтобы продолжить дело, и дробно скатывался к церковной печи, когда дело было закончено.

— Господи, за что такое наказание? – вопрошал он.

Когда народ повалил из кирхи, люди с удивлением узрели в небе над Ниеном золотой диск размером с эр-туг. Неужели солнце даровал на Рождество Сына Своего милостивый Господь? Не каждый год такое случалось. Не веря своим глазам, прихожане толпились на церковном дворе и у ворот, и совсем запрудили Среднюю улицу.

Малисон задерживаться не стал. Из Кьяралассины приехали старики с детишками – послушать хор и проповедь. Из кирхи сразу пошли домой. Аннелиса, шустрая и раскрасневшаяся с мороза, казалось, помолодела лет на десять.

Это был светлый праздник. Накануне Малисон продал губернаторскому лакею весь фаянс, который стоял без движения в лавке шестой год, отстегнул Хайнцу его долю, а теперь имел повод не рассиживаться в битком набитой избе, а побродить с приятелем по ночным улицам и как следует выпить во славу Господа.

В ночной дозор Малисон собирался основательно. С почтением родственнички смотрели, как он заряжает пистолеты. Зимой могли быть волки, которые со хмельников с востока и от Выборгской дороги из леса могли забежать на пустынные улицы. С приходом темноты жизнь на улицах Ниена зимой замирала. Бюргеры прятались в тёплых избах, и уже ничего не происходило.

И ещё Малисон подумал, что хорошо уходить, оставляя в доме здорового, тёртого жизнью мужика. Вдобавок к тому, что старик Петри, будущий тесть, тоже достаточно силён. Солдат не вылезал теперь из крепости. Весь гарнизон перевели на казарменное положение, чтобы показать генерал-губернатору полную боеспособность.

Взял от двери алебарду, стукнул как следует в пол.

— Пошёл я. Счастливого Рождества!

— Накатишь на ход ноги? – немедленно предложил Фадей.

— Знамо!

— Держи, голубь, – преподнесла чарку Аннелиса.

Петри Хейкинпойка уже развернулся к двери, со значением поднял свою чарку. Даже Аапели, который быстро учился у старших, с радостью воздел свою детскую кружку праздничного столового пива.

— Приходи скорей! – сказала Хельми.

— Приду утром, – Малисон тепло улыбнулся именно ей и опрокинул в пасть зелено вино.

Аннелиса расплылась в сладкой улыбке и, обернувшись к столу, окинула дочь недобрым взглядом.

А Хельми посмотрела в ответ на мать, которую не видела подолгу, и не пожелала осаживаться, а продолжила искриться.

Германа Шульца пришлось выкликать долго. Когда Малисон подошёл к крыльцу и собрался постучать, тот всё-таки вышел, подпоясываясь на ходу. Шуба была кое-как запахнута, перевязь с корбшвертом висела криво, пистолет Шульц и вовсе не взял, но большой медный фонарь прихватил.

— С Рождеством! – встретил его Малисон.

— Чтоб меня черти взяли! – искренне ответствовал Шульц.

Побрели, качаясь на ходу. Герман попраздновал от души.

Они долго стучали в дверь ратуши. Так гулко отзывались удары в тишине, что ясно было – никого нет, да и ни огонька в окнах ни теплилось.