Книга Зверь в Ниене, страница 3 – Йёрген Теодорсон

В то утро он лежал, прислушивался, как льётся дождь и громыхают удаляющиеся раскаты. Приближался неторопливый топот копыт и разноголосое мычание. Пастух гнал стадо на пастбище, а хозяева или работники выводили к нему скотину. У Малисона было кому вывести, он за это платил. В городских дворах перекрикивались петухи. За окном светало. В стене, выходящей на восток, была вставлена рама с маленькими цветными стёклышками, образующими пёстрый луг. Причуда, которая влетела в копеечку, но грела сердце на рубль, а Малисон любил милые пустяшки. Лучезарный бог встречал его пробуждение переливами красок, обещая всякие отрадные события. Кошка Душка растянулась в ногах, ощутимо их придавливала и сквозь чуткую кошачью дрёму мурлыкала.

— Сейчас солнышко взойдёт, прогреет воздух, и распогодится. С неба всегда капает поутру, если холодно, а как потеплеет, то уже и не выпадет. Влага, она вся в воздухе растворяется, как ангельская слеза, – тихонько пробормотал он, и жена прекратила сопеть, а по привычке проснулась и стала ловить слова мужа. Было в Айне что-то звериное, отчего Малисона тянуло к жене, и скучно с ней не было. – Парсонс вчера снова прибыл на своей «Лоре», последний раз уж за эту навигацию. Пойду пораньше на пристань, пока никто не упредил. Бог даст, продам все кожи, они до кож падкие… Хочешь, риса куплю? Возьму целый фунт, сварим похлёбку с курицей? – спросил он, перейдя на финский, уверившись теперь, что Айна слушает.

— Сам ешь, – протянула жена, не падкая на диковинные кушанья.

— Вот всё и съем, – сказал он опять по-русски.

— Курица с рисом – это на праздник. Ильин день был вчера, – рассудительно сказала Айна. – Вчера надо было готовить. Вчера бы и вспомнил.

Она была натурою своею не купеческая жена, к каким он привык в родном краю. Требовала мало, ела мало, и даже после родов не раздобрела. Золота не носила, а любила пёстрые платки и янтарные безделушки. Одно слово – лесной народ. Айна была неразговорчива, зато внимала от чистого сердца, а Малисону только того и надо.

Он обнял жену, а когда за окошком рассвело, сел на кровати, опустил босые ноги на коровью шкуру. В горнице шуровала служанка. Отдуваясь, смотрел на сундуки, расставленные вдоль стен, так что в светёлке оставался узенький проход. Их было пять больших сундуков и три маленькие укладки под кроватью. Во всех лежало ценное добро. Шелка, рухлядь беличья и кунья, дорогие одёжи, заморская посуда, укупленные в розницу товары от моряков, которые надо было оберегать в надёжном месте.

Малисон оттолкнулся от кровати, встал. Сунул ноги в мягкие кожаные ступни. Помолился, оделся, вышел в горницу, где по шведскому порядку дети спали с прислугой на полатях. Аннелиса, вдова плотника Ииро, возилась у печи, подсовывая горящую бересту под лучину. Малисон смотрел на её ядрёную корму. В который раз думал, что жена годится только прясть и на огороде копаться, а ему нужно, чтобы сидела в лавке, и вот служанка-то могла бы подменять по надобности, да не положено ей, если она не купеческая жена. В печи шибко затрещало, бабу озарило жёлтым светом. Аннелиса вынырнула, распрямилась, улыбнулась хозяину масляно. Была она словоохотливая и ласковая, совсем немолодая, лет около тридцати. Детишки её жили в Кьяралассине у родителей, а сама Аннелиса крепко держалась за город. Такие всегда остаются с тем, во что вцепятся.