Книга Зверь в Ниене, страница 88 – Йёрген Теодорсон

Необычное было утро. И купец пробудился поздно, и солдат не торопился в крепость.

Когда на улице развиднелось, заскрипел снег под полозьями. По двору прошаркали шаги, в дверь для приличия стукнули, потом кто-то зашёл в сени. Солдат подхватился, как ждал.

Малисон быстро выбрался из-под перин и вышел.

Дверь в сени была открыта. В проёме был виден синий кафтан, перекрещенный жёлтыми мушкетёрскими ремнями.

— Пошли, – сказал по-шведски посланец.

— Он на месте, – ответил так же по-шведски солдат и быстро оделся.

У них всё было уговорено.

Малисон слышал, как солдат спозаранку бродит по дому, выходит во двор. «Следил!» – понял купец и тоже стал одеваться.

— Мне пойти? – спросил Фадей.

— Как хочешь, но держись за мной и помалкивай.

Аннелиса ничего не сказала и даже не удивилась. Она любила ходить по соседям. Пряталась в сенях, наружу нос не показывала, слушала в узкую щель приоткрытой двери. Однако делилась открытиями скупо, приберегая для лучшей поры, когда их возможно будет выдать с наилучшей для себя пользой. Если её не спросить, то она и не скажет.

«Они все что-то знают?» – купец вышел во двор, подвязывая кушаком овчинный тулуп.

Выборгская улица оказалась полна народу. Соседи выбрались поглазеть, а напротив ворот Саволайнена ждали сани и синела военная форма.

Рывком распахнулась дверь на крыльцо. Солдаты выдернули упирающегося Тойво. Двое волокли за руки, третий вцепился в плечи, придавливая Глумного, а тот бился с таким отчаянием, что три дюжих шведа едва его удерживали. Они чуть не навернулись со ступенек. Тойво вдруг обмяк, притих и как будто сдулся, стал меньше, но тут же выдернул руку, развернулся и забился с дьявольским остервенением. Истошно заголосил и плюнул в лицо солдату.

Мушкетёры сбили Тойво с ног, повалились на него, стали заламывать руки. Они барахтались в снегу, а из сеней выглядывали мать и прочие детишки.

Тойво принялся кричать, что его незаслуженно мучают, но к этим жалобам вся улица была привыкшая. И тогда он заорал особенно громко и зло, словно хотел кого-то запачкать, но ему не дали.

«Поделом», – подумал Малисон.

— За что его? – Фадей оробел по бродяжьей своей привычке – битому псу только плеть покажи, и весь двор в навозе.

— Должно быть, за дело, – Малисон не питал к убогому тёплых чувств, хотя и не предполагал за ним великих грехов по ничтожному состоянию Глумного. – Выпросил, верно, у кого-то из людей почтенных. Перегнул по дури палку. Сейчас узнаем.

Он заторопился к саням, потому что из избы вышел старший письмоводитель.

Голосящего Тойво закинули в сани лицом вниз. Он задрыгался, но один солдат сел ему на ноги, другой – на плечи. Ещё двое придерживали с боков. Тойво бился как одержимый. Казалось, силы не иссякают в нём. Возчик тронул коня.

Малисон проводил глазами своего солдата, который бежал сбоку от саней.

— Вечером нам всё расскажет, – бросил Малисон брату и ринулся наперерез выходящему со двора Хайнцу.

— Что тут случилось? Что он натворил?

Клаус Хайнц воткнул в снег трость и внимательно посмотрел на купца снизу вверх, изучающе, по-птичьи.

— Погоди, – он стрельнул глазами на удаляющиеся сани и мушкетёров. – Ты держись за что-нибудь.

— Не томи, деспот.

— За забор ухватись. Скажу – упадёшь.

— С меня угощение в кроге, – пообещал купец, желающий узнать новости первым. – А ты, Фадей, открывай лавку и жди.