Книга Зверь в Ниене, страница 91 – Йёрген Теодорсон

— Тойво вам возражает? – спросил Генрих Пипер.

— Нет, – трескучим голосом проронил Саволайнен. – Перестал возражать. Он понимает что-то про себя. Но что – Бог весть. Он жалуется соседям, и только.

— Здесь, в Ниене, он поджигал? – спросил Грюббе.

— Пытался поджечь сеновал, – финн поднял голову и скорбно посмотрел на него. – Я застал и потушил.

— Он совокуплялся со скотиной?

Плечи Саволайнена обвисли, голова упала, будто из него выдернули хребет.

— Да, герр Грюббе. Всё время. Мы для этого держим овец – чтобы он не посягал на девочек. Порка мало помогает ему. Тойво понимает, что это плохо, но совсем остановиться не может. До первого снега мы держим его на сеновале, а зимой он спит в сенях. Там же и посуду режет.

«И может незаметно ходить по ночам, куда ему вздумается», – подумал Хайнц.

— Зачем ты подарил ему цепочку со змеёй? – грубо и резко сказал юстиц-бургомистр, протягивая над столом украшение.

— Дарил? – удивился купец. – Я никогда Тойво ничего не дарил. Какую цепочку? Зачем ему? Он не носил ничего ценного.

— Где он её взял?

— Не знаю, – замотал головой Саволайнен. – Такие ценности не носит даже моя Лайма. А Тойво? Это бабское украшение. Да и взять ему неоткуда.

— С кем водит дружбу ваш Тойво? – поинтересовался ленсман Штумпф.

— Когда Тойво в себе, он общительный и добрый малый, – заторопился Саволайнен, но Грюббе его прервал:

— Вы находитесь под присягой, которая является залогом спасения вашей души. Отвечайте правдиво, пока у вас есть возможность засвидетельствовать истину, чтобы не менять показаний перед судом, а нам для окончательного выяснения не пришлось подвергать вас пытке.

Он сказал это на ломаном финском, но Хайнц увидел, что Саволайнен понял.

— Тойво все недолюбливали за то, что он иногда издевается над людьми словесами и гримасами, но девицы его жалели.

— Кто именно?

В ратуше наступила мёртвая тишина.

— Ута, дочь шорника Хооде?

Саволайнен сидел в оцепенении. Он, казалось, не понял. А потом как понял!

— Ута? Нет! Она в его сторону вообще не смотрела. Линда была его лучшей подругой. Может быть, Эльза – временами… Но Ута? Они в последний год стали перебрасываться словами, – боясь пытки, купец говорил, что на самом деле видел. – Но они всегда переговаривались через забор. Герр Хооде недолюбливает нас и относится, можно сказать, с неприязнью. Спросите соседей! Он не нашей общины и не нашего языка.

— А дети ваших соседей и по всему вашему концу? – въедливо осведомился ленсман.

— Они были заодно, – промолвил подавленный сыплющимися со всех сторон вопросами Саволайнен.

Финн как следует не пьян, пока может лежать, держась за пол. Валттери Саволайнен и не напивался по-настоящему. Отлежавшись, он поднимался, чтобы снова усесться за стол в «Бухте радости». Он всегда возвращался домой на своих ногах, иногда ведомый под руки сердобольными бюргерами. Лавку он почти не открывал. Пятно позора Саволайнен смывал самым надёжным средством и поодаль от честных горожан – в опустевшем бордингаузе, куда к нему потянулись сочувствующие. А хозяин стал привечать в пустую зимнюю пору источник эре и марок – вожака нечестивых и его свору, не более грешных пред лицем Господа, нежели моряки.

Даже вдовые чухонки из окрестных деревень, прознав о неурочном изобилии, принялись снувать к месту работы, и на них находился спрос.