Книга Король Гарлема, страница 163 – Саша Южный

— Поклонники!

— Поклонники?! – я удивленно уставился на него.

— Да, поклонники, – Кандинский плеснул в стаканы водки.

— Они что, так выражают восхищение твоим искусством?

— Почти. Это смесь восхищения и протеста одновременно. Они вовсе не хотят меня убить, просто таким вот способом выплескивают переполнившие их чувства. У меня сейчас выставка на Манхеттене. Подозреваю, что они прямо с нее сюда и подкатили. Может, хотят таким образом подтолкнуть меня к еще более радикальному творчеству. Психи, что с них взять. Правильно сегодня сказал Немаладо: «В этом обществе и так достаточно психов».

«Каков талант, таковы и поклонники», – подумал я чуть позже, рассматривая картины Кандинского, развешанные по всему холлу – сплошь фрагменты женских тел. Моментами мне казалось, что они расчленены топором мясника, а не кистью художника. На некоторых картинах были нарисованы целые комбинации из одного туловища, трех рук и головы или, наоборот, из двух голов четырех ног и четырех рук – что-то похожее на паука. Все головы, изображенные на картинах, имели закрытые глаза. Полотна просто излучали какую-то болезненную привлекательность.

— В твоих работах есть достоверность, – вежливо заметил я.

Кандинский усмехнулся и небрежно махнул рукой.

— Это не искусство. Моя мазня просто удачно совпала с какими-то, даже мне неясными, скрытными и нездоровыми человеческими интересами. Мне поначалу было странно, за каким чертом ее так раскупают, а потом я понял. Человечество больное, оно не желает наблюдать мир в целом. Очевидно, это пугает людей, и они предпочитают видеть его фрагментами, как шизофреники. А искусство что, оно всего лишь отображает действительность, каким бы авангардным оно ни являлось, показывает не объективно существующую реальность, а именно ту, которая фиксируется в человеческой башке.

Кандинский продолжал болтать, потягивая водку из стакана. Я слушал его болтовню вполуха. Меня тянуло в сон. Наконец, мой собутыльник заметил это и произнес:

— Алекс, спальня наверху, налево.

Я молча кивнул, из вежливости сделал глоток из своего стакана и пошел к лестнице.

Наверху, перегнувшись через перила, я спросил:

— Слушай, а почему у тебя здесь одни женщины?

— Раньше были и мужчины и даже в основном мужчины, – как-то задумчиво ответил Кандинский, а потом, словно очнувшись, поднял на меня глаза. – Почему женщины? А потому что женщина, это, как бы получше объяснить… А вот представь, Алекс, что тебе шестнадцать лет, ты прибыл из какого-то глухого патриархального городка, и у тебя еще не было женщины, ты не выкурил ни одной сигареты и еще не выпил своей первой рюмки, ты еще нигде не был, не видел мир. Ты – существо без пороков. Не испорченный цивилизацией человек. И вот тебе предлагают на выбор что-то одно: дорогую сигару, коллекционный виски, шикарную машину, красивую женщину или путешествие в Рим. Что бы ты выбрал?

— Женщину! – ответил я.

— Вот! – поднял вверх палец Кандинский. – А почему?

Я пожал плечами.

— Да потому, что в обладании красивой женщиной кроется все одновременно: и виски, и быстрая езда на шикарном автомобиле, и путешествие в Рим, и много чего другого. Вот потому на стенах одни женщины.

«Но зачем же при этом их расчленять?» – хотелось спросить мне.

Оказавшись в спальне с огромной кроватью, я разделся и лег на нее, думая о том, что спать одному на таком аэродроме неуютно. Наверное, потому Кандинский и спит в холле на диване у своих картин, возле двухголовых и трехруких женщин. Все-таки почему они все с закрытыми глазами?