Книга Вне закона, страница 114 – Всеволод Крестовский

— Ну так путай же, черт возьми!.. Я требую, я хочу этого! – вскочив в азартном увлечении, хлопнул Валерьян кулаком по столу.

Антизитров в ответ на это только тихо засмеялся тем благодушным смехом, каким мы встречаем иные детские выходки.

— Да нечего улыбаться! – задорно обратился к нему Коробов. – Лучше выслушай и пойми меня, тогда авось тебе не до смеху станет!

— «Смеяться, право, не грешно…» – начал было цитировать известные стихи г-н Антизитров.

— Нет, грешно! – перебил его Валерьян. – Грешно, жестоко, бесчеловечно иногда смеяться по-вашему!.. Послушай, любезный друг, ты ведь, кажется, довольно хорошо знаешь мое положение: жизнь исковеркана окончательно… Эта проклятая женитьба… эта женщина… это чувство постыдное, которое во мне… ну все, все, одним словом, сошлось так, чтобы испортить, изломать мое существование… Ну какая теперь у меня цель в жизни? Ровно никакой! Поел, выпил, выспался на чужой счет – и спасибо! День да ночь – сутки прочь, к смерти ближе. Я сделал себя ни к чему не пригодным человеком, я ничего не жду, ничего не хочу, ни на что не надеюсь впереди… ведь там, впереди-то, для меня нет никакого просвета! И я теперь дошел уже до такого нравственного состояния, что мне решительно все равно, что бы со мной ни сделали, куда бы ни швырнули: в солдаты – так в солдаты, в монастырь – так в монастырь, на каторгу – ну и на каторгу! Все это для меня теперь дело совершенно безразличное, потому что нет у меня никакой цели в жизни, и если живешь еще, то, ей-богу, кажись, только в силу малодушной и чисто физиологической привычки к жизни, как живет всякое животное. Дай мне эту цель, дай ее! – и ты, может быть, спасешь меня!

— Любезный друг, – серьезно и многозначительно заговорил Антизитров. – Ты говоришь о цели в жизни. Но для того, чтобы я мог создать тебе эту цель, ты прежде всего должен отчураться от этой жизни, от всего ее строя, от всех порядков, предрассудков и перегородок ее – словом, от всего! Ты должен возненавидеть ее всем сердцем, всею душою и всем помышлением твоим! Ты должен обречь себя на вечную и беспощадную борьбу, где уже нет никаких уступок, никаких компромиссов! Ты должен отречься от самого себя, быть готовым на все, безусловно подчиниться и с буквальной точностью исполнить, что бы тебе ни было указано! А ты меж тем любишь эту жизнь… Да, любишь! Не возражай мне! Ты и до нынешнего-то своего положения дошел ведь почему? Потому что малодушествуешь любовишкой к женщине, которая открыто хвостом от тебя вильнула; ты оскорблен как муж, и оскорблен потому лишь, что это у вас так уж условно принято. Ну разве не правда?

Коробов отрицательно и грустно покачал головою.

— Нет, не правда! – сказал он. – Не правда!.. «Как муж»… «условно принято»… Все это вздор, и ты не так меня понимаешь! Я не оскорблен, а я просто несчастный человек потому, что не могу никак отделаться от подлого чувства к этой женщине… О, ты не знаешь ее! В этой жабьей натуре, несмотря на все мое сознательное презрение к ней, все-таки есть для меня (да и для одного ли меня только!) что-то обаятельное, что-то неотразимо влекущее… Называй это чувство, как хочешь: может, оно – физиологическая односторонность, своего рода мономания, болезненный каприз мой натуры – все это легко может быть, но, любезный друг, против этого ничего не поделаешь! Вот в чем и все мое несчастие! Дай мне какое-нибудь отвлечение в другую сторону! Дай мне уйти от самого себя! Я готов хоть на каторгу! Мне все равно, говорю!