Книга Вне закона, страница 152 – Всеволод Крестовский

* * *

Вельтищев, выйдя от Коробовой и услышав за собою звук замыкаемой на крючок двери, не ушел домой спать, как советовала ему Людмила, а долго и долго еще оставался в потемках на лестнице, у порога ее квартиры.

Бессильная злоба и жгучая ревность душили и грызли его душу. Он и сам не мог бы дать себе отчета – зачем и для чего остается на лестнице, чего хочет, кого и чего ожидает, но он чувствовал, что так надо, – надо, непременно надо ему быть здесь и подкарауливать… Из хаоса мыслей и ощущений стало наконец с большею ясностью выделяться в нем одно определенное намерение: удостовериться, до которого часа останется Вантрик у Людмилы. «Если долго… если до утра, – с мрачною тоскою думал Вельтищев, – тогда нет сомнения…» Ему все еще хотелось сомневаться, потому что сомнение все же было легче, чем окончательное убеждение в ужасном для него факте; в сомнении была теперь для него даже какая-то отрада, правда, очень маленькая, но все же лучше думать, что, может быть, действительность и вовсе не так ужасна, что все это только кажется в таких размерах его воображению, возбужденному ревностью и оскорбленным чувством, что Людмила только увлекает, путает в свои сети этого чиновника, но не переступит известной черты, за которую так трепетал теперь Вельтищев.

Лучше бы было ему действительно отправляться домой и ложиться спать, последовав сразу благоразумному совету Людмилы!..

Время проходило, а Платон все еще стоял на лестнице. Он с жадностью напрягал чуткое ухо, прислушиваясь у двери, в надежде, что до него донесется хоть какой-нибудь звук, голос, смех, шаги, музыкальная нота, аккорд рояля, стук посуды – одним словом, хоть какой-нибудь намек на живое движение, который бы мог поддержать в нем еще столь желанные сомнения, – но за замкнутой дверью все было тихо и глухо, все дышало ненарушаемым спокойствием сна и ночи.

Минуты тянулись мучительно долго, и с каждою новою минутой все менее оставалось места сомнениям.

Вельтищев спустился вниз, вышел из-под ворот на улицу и перешел на противоположный тротуар: он чаял увидеть свет в окнах Людмилы – и как бы хотелось ему увидать этот свет, хоть немного успокаивающий душу и еще оставляющий маленькое место сомнениям! Но увы! В окнах было темно. Платон подошел к фонарю и при свете его взглянул на свои часы. Стрелки показывали половину седьмого. На востоке начинало сереть уже предрассветным отсветом.

Вельтищев вернулся на лестницу и стал внизу, почти на том же самом месте, где некогда стоял и Валерьян Коробов, быть может испытывая подобные же муки, причиною которых был тогда сам Вельтищев.

«Так-то вот и меня поджидал он, – подумалось Платону при воспоминании о встрече с Валерьяном, – на этом самом месте, в день убийства кузена Макса».

Ему пришла нелепая, но злобно-отрадная мысль – дождаться здесь до той минуты, когда счастливый соперник будет сходить с лестницы, кинуться на него внезапно и задушить собственными руками.

В первые минуты Вельтищеву казалось – и казалось до полного, глубокого и непреложного убеждения, – что он дождется и непременно приведет в исполнение свой план, непременно задушит Вантрика.

Раза три после этого он осторожно подымался вверх на лестницу, в намерении во что бы то ни стало пробиться в квартиру Людмилы, застать обоих на месте и покончить с ними; но каждый раз, как рука его готова уже была дернуть звонок, решимость и мужество покидали его душу. Он безотчетно поддавался малодушной робости – и это сознание своего бессилия с каждым разом только усугубляло его страдания и муки.