Онлайн книга «Вне закона»
|
— Да что такое? Говорите скорей! – нетерпеливо перебил Вельтищев широковещательное повествование нежной маменьки. — А то, что молодой человек зовет ее в ресторан, а она ему – нет, говорит, лучше поедем ко мне на квартиру; у меня, говорит, все это можно сделать гораздо спокойней и удобнее. Какова мерзавка-с?! А?.. «Удобнее». Как не удобнее, когда один будуар каких шальных денег стоит! Я думаю, что удобнее! Вот вам и благодарность, Платон Васильевич. Эдакой уж гнусности даже и от нее никак не ожидала! — Вы все это врете! Я не верю вам! – энергично стиснув ее руку, сказал Вельтищев голосом, в котором злобно и болезненно дрогнула струна внутреннего страдания. — Пес врет, милый друг мой, а я – слава тебе, Господи, – кажись, пока еще человек, а не собака! – обидно возразила маменька. – Что мне за цель врать-то вам? Уж скорей же бы я, как мать, заботилась о ее счастии, должна бы покрыть ее при таком случае, но я не могу… не могу! Вся душа моя возмущается!.. А вы, если сомневаетесь, так лучше всего возьмите да и поезжайте к ней, как снег на голову – накроете! Теперь они, наверное, там вдвоем наслаждаются, воркуют… счастливы, поди-ка, смеются себе да коронуют вас оленьими на просторе-то, а вы себе сидите! Ничего, и без вас обойдется! Вельтищев, тяжело дыша, с конвульсивным движением в мускулах щеки, нервно заскрипел стиснутыми зубами. — Оставьте меня… уйдите прочь! – проговорил он наконец таким грозным шепотом, что нежная маменька оторопела сразу и, поджав хвост, поспешила от него удалиться. Вельтищев, сраженный этою новостью, едва волоча ноги, прошел в одну из боковых комнат и опустился на диван в наиболее уединенном уголке. Тяжело опустив на руку свою голову, он долго просидел там таким образом, без движения и даже без какой-либо определенной мысли: чувство ревности и оскорбления всецело угнетало его душу. Ему и верилось и не верилось словам Ольги Романовны, хотелось удостовериться, и в то же время он боялся удостовериться в такой страшной истине. В пересохшем рту и в глотке его ощущалась какая-то вязкая горечь. Он прошел наконец в буфет и залпом выпил бутылку сельтерской воды. Это несколько освежило его и даже успокоило отчасти настолько, что он мог теперь думать, соображать, жить не одним подавляющим чувством, но и мыслью. Ненависть, горечь оскорбленной любви, презрение и ревность – все это разом томило его душу; но, размышляя, что ему теперь остается делать, он остановился на мысли, что прежде всего следует во всем удостовериться собственными глазами и тогда уже кончать так или иначе. Он решился наконец отправиться к Людмиле. Отвергнув услуги назойливых извозчиков, Платон в распахнутой шубе (ему было душно) пешком пошел по пустынной улице, стараясь вдохнуть в себя как можно более холодного воздуха, – и воздух, вместе с моционом, произвел на него свое освежающее и успокоительное действие. Теперь он еще спокойнее, чем давеча, мог обдумать предстоящее ему поведение. Он пришел к мысли, что любовник, кто бы он ни был, несравненно менее виновен, чем Людмила. «Он даже совсем не виноват!.. Сама того захотела, а из нас кто ж бы отказался… виновата она – она одна и никто больше! Что сказать ей?» И вот, раздумывая дальше, Вельтищев нашел, что никакой трагедии, а тем более мелодрамы разыгрывать ему отнюдь не следует, а просто тихим и спокойным образом высказать этой женщине свое достойное презрение и холодно оставить ее. Приходило много и других решений, но все они как-то сбивались и путались одно с другим, так что несколько утомленная мысль его в конце концов возвращалась все-таки к решению наиболее благоразумному, что «из-за такой презренной твари не следует делать шумного скандала и тем ронять свое достоинство и свое положение в обществе»; но при этом Платон сомневался в одном: хватит ли у него настолько спокойствия и выдержки, чтобы с тактом пройти до конца свою роль, и не пересилит ли в нем кипучее чувство живого оскорбления и ревности? Закруженный водоворотом таких чувств и мыслей, он, с замиранием сердца, нервно дернул тревожно дрогнувшею рукою звонок у входной двери своей любовницы. |