Книга Вне закона, страница 66 – Всеволод Крестовский

— Так что ж это за странный тон и манера, которых вам угодно держаться со мною.

— Я полагаю, что в моем тоне нет ничего для вас оскорбительного.

— И вы долго намерены его придерживаться?

— Навсегда, полагаю. Да и чего ж иного вы от меня хотите?

— Полно, Платон!.. Ты меня не понимаешь! – дружески, но серьезно взяла она его за руку, которую тот в течение ее речи сухо и деликатно старался высвободить. – Ты меня не понимаешь, говорю тебе!.. Дуйся, пожалуй, сколько тебе угодно, но моя воля, мое вчерашнее решение остаются неизменны. Знай только одно: все, что я делаю, – я делаю для твоего же блага. Когда я буду твоей женой, ты перестанешь, друг мой, дуться! Ты только тогда вполне поймешь, узнаешь и оценишь меня! Я буду редкою в наши дни женою; я сумею всегда и везде поддержать тебя на той высоте, на которой ты должен стоять по твоему положению, по твоим достоинствам, – тогда ты не станешь дуться, и тем более… тем более что ведь ты любишь меня, и я это очень хорошо знаю!.. Ты сам придешь ко мне! Платон! Тебе нужна любовь моя – нужна и теперь, нужна и в будущем!.. Или я, как женщина, уж не имею силы над тобою?

Платон Васильевич дал вполне ей высказаться.

— Не требуйте от человека более, чем он может, – тихо и сдержанно-спокойно начал он в ответ Людмиле. – Я не отрицаю вашей силы надо мною, она есть, и теперь даже более, чем прежде, чем до вчерашнего дня. Но это не сила любви, а сила цепи; это кандальная сила. Конечно, я любил вас, но вы сами разбили эту любовь. Вы избрали путь насилия и устрашения; вы предпочли вместо друга сделать из меня раба, вы сами дали мне на выбор каторжную работу или рабство – и что же? Как видите, я раб ваш, самый покорный, самый безусловный. Малейшая воля ваша всегда будет исполнена мною беспрекословно, и можете быть на мой счет вполне спокойны; вы отняли у меня все выходы, вы сковали меня – и я не ищу свободы. Быть может, это-то и есть моя кара за Максима Вельтищева. Что ж делать! Я покоряюсь… Вы имеете право требовать от меня самой тяжелой работы, и я буду нести ее; но не требуйте от раба любви, Людмила Сергеевна!

Эффект этой речи, несколько обдуманной заранее, на взгляд Вельтищева, был вовсе не дурен: Людмила стояла молча, очевидно под впечатлением его слов, и глядела на него широко раскрытыми, серьезно удивленными глазами.

Он безмолвно отдал ей глубокий поклон и тихо вышел из комнаты.

Валерьян Коробов запил. Такой грех случился с ним еще в первый раз от роду. С той самой минуты, как он почувствовал в своей жене не человека, а холодную жабу в прелестном женском образе, им обуяло чувство горького, отчаянного разочарования. До этой минуты он был способен все простить, и если не забыть, то никогда ни словом, ни намеком не напоминать ей о связи с Вельтищевым; он еще мечтал о возможности возврата к прежнему, о спокойствии тихого семейного очага, думал, что Людмила опомнится, угомонится, что на нее подействует слово убеждения и мольбы, запечатленное столь горячим чувством самоотверженной и прощающей любви; он склонен был обвинять даже самого себя в том, что из-за своей работы мало думал иногда о жене, в том, что развивал иногда ей теорию свободного чувства и тем как бы сам наталкивал ее поступить в силу этой теории; но после своего последнего свидания с этой женщиной он убедился, что теория тут ровно ни при чем, что тут нет ни малейшего чувства, что побуждающими двигателями у Людмилы остаются одни лишь инстинкты, так сказать, прирожденной содержанки, одна лишь алчность к роскоши и богатству, откуда бы оно ни шло и какими путями ни досталось бы. Теперь он понял, что судьба его связана не с женщиной, не с человеком, а с какой-то холодной жабой, которой ему нечего ни прощать, ни забывать, равно как и нечего рассчитывать на возможность возвратить или установить какие-нибудь сносные человеческие отношения с нею. Глубокая горечь и глубокое презрение – вот что унес в душе Коробов, выйдя в последний раз от Людмилы; но с этими двумя чувствами он все-таки сознавал, что в его душе нет еще настоящего и полного разрыва с этой женщиной, что она все-таки привязывает к себе некоторые тонкие, но сильные, нервущиеся нити его души и что ослабить или разорвать эти нити остается вне его силы и воли – по крайней мере, в данное время. Он испытывал к ней то же самое чувство, что и Платон Вельтищев. И тот и другой любили ее силой той животной страсти, которая не поддается ни анализу, ни требованиям рассудка. Рассудок говорит: разорви, кончи все с этой жабой; мир не оскудел еще женщинами, ты можешь встретиться с другой, которая тебя полюбит по-человечески, скрасит твою неприглядную жизнь, даст тебе покой и долю возможного счастия; а какая-то темная сила души или, вернее, крови и привычки отвечает на это: нет для меня иных женщин, кроме этой! Пусть она мерзка по качествам своей души, пусть в ней нет ничего человеческого, но меня неодолимо тянет к ней какой-то непонятный мне самому магнит; никто, кроме нее, не умеет и не может с такой силой будить во мне инстинкты жгучей страсти, которая становится тем горячее, тем капризнее, тем настойчивее, чем более растет бесстрастность и холод этой женщины! Быть может, этот-то самый холод сердца, заключенный в оболочку столь изящного, столь прелестного тела, и делает эту женщину обаятельной до такой степени, что нет сил оторваться от нее, несмотря на все ее нравственное безобразие! Как бы то ни было и что там ни говори, но я помимо рассудка хочу – и не в силах не хотеть – обладать как женщиной этой ледяной глыбой!