Книга Вне закона, страница 80 – Всеволод Крестовский

Она безотчетно поддалась эгоистической силе своего собственного чувства к Вельтищеву. Старухи всегда более всего на свете дорожат своею последнею любовью, потому именно, что для них это уже последняя. Она ревновала свою дочь к Платону и жестоко завидовала ей во всем – и в ее любви, и в ее положении, и в ее средствах, и в ее красоте и молодости. Никогда не любивши бескорыстно и горячо свою дочь, она теперь иными минутами стала чувствовать к ней какую-то злобу и ненависть. Поэтому хотя укоряющий вопрос и мелькнул на мгновение в ее сознании, но он тотчас же улетучился, не оставив ни малейшего следа в ее совести.

— Я сама люблю его! – созналась она себе в заключение. – Я сама хочу еще быть счастлива!

Вельтищев почти ежедневно продолжал бывать у старой балерины, но, ведя очень ловко «интересную игру», не мог, однако ж, отважиться на последнее и самое решительное признание. Тщетно он старался уверить себя, что она вовсе еще не старуха, что еще есть в ней некоторая свежесть и даже остатки красоты и миловидности и что, наконец, должно же когда-нибудь ему решиться «ради дела, ради спасения себя, своей чести и свободы». «Нет! Не могу!.. Надо как-нибудь иначе ухитриться!» – говорил он себе, а время между тем уходило.

Влюбленная балерина в свою очередь ежедневно ждала от него положительного признания и затем решительного приступа, чтобы немедленно сдаться ему на капитуляцию; но, видя медлительность противника, крепость эта сама решилась наконец облегчить ему доступы.

— Платон Васильевич! – приступила она к нему однажды в то время, как он наслаждался ее «ко-офэ». – Скажите мне откровенно, неужели вам это доставляет такое наслаждение мучить и терзать женщин, этих несчастных и слабых созданий?

— Кого же я терзаю? – усмехнулся Вельтищев.

— Наш бедный пол.

— А именно?

— Наш пол, говорю вам!.. Вы просто демон! – со страстным придыханием голоса выпалила она, подавшись к нему плечами и грудью.

— Не замечал за собою таких художеств! – будто бы не догадываясь, отрицательно качнул он головою. – Притом же я относительно женщин очень робок и застенчив.

— Вы?! Ха, ха, ха, ха! – рассмеялась она своим горловым театрально-александринским смехом. – Стало быть, вы любите, чтобы женщина сама делала вам первое признание?

— То есть в чем это?

— О боже мой! В любви, разумеется!

— Н-да, с одной стороны, полагаю, это приятнее.

— О! Так вот вы какой мужчина!.. Значит, я правильно понимаю вас… Это более льстит вашему самолюбию… Но вы разве не понимаете, как трудно иногда бывает бедной женщине сделать первой подобное признание?

— В таком случае пусть она его не делает.

— Но если вы невольно вызываете ее на это?

— В таком случае пусть признается.

— Нет, вы гадкий, противный, и больше ничего! – слегка хлопнула она его по руке шелковой кистью своей накидки.

— Но что бы вы сказали, – продолжала она после некоторых нерешительных колебаний, – и что бы вы сделали, если бы женщина… положим, такая, как я, открыла вам свое сердце?

— Я?.. Я бы спросил, чему я обязан такою откровенностью?

— И если бы вам ответили, что вы обязаны этим ее любви к вам?

— В таком случае я поблагодарил бы за честь и… вероятно, постарался бы при случае воспользоваться этою любовью.

Экс-балерина просияла радостно и самодовольно.