Книга Нигилист-невидимка, страница 62 – Юрий Гаврюченков

Разговорить вдову инженера, сохраняя учтивость, Анненский не видел никакой возможности.

Он мог бы установить за квартирой наблюдение и подождать, когда тётка понесёт очередную дрянь в типографию, но предпочёл обрезать финансирование всем и сразу, зная, что без денег печатный станок не заработает.

— Крупный куш, – Анненский небрежно указал пальцем в перчатке на саквояж с Английской набережной. – Будь у Демулена столько денег, парижской толпе не было бы нужды захватывать Бастилию. Её можно было просто купить у маркиза де Лонэ.

— Средства, что вы изъяли, предназначались для вспомоществования бедным! Это благотворительность, – продолжала настаивать вдова, вступая в явное противоречие с экзотическим образом монет, более пригодных для коллекционирования, чем для свободного хождения в народе.

— Вы их тоже собираетесь раздать бедным? – вежливо спросил Ногинский.

— Их можно с выгодой продать собирателям редкостей, а вырученные финансы раздать неимущим. Милость к неимущим выражается в призрении, а не в пожелании здоровья и хорошего настроения. Такие пожелания человеку бедному тоже необходимы – не нуждающийся в лечении весёлый оборванец протянет дольше отчаявшегося нищего, которому срочно потребны услуги доктора, но тот и другой хотят набить пузо и прикрыть срам.

— Кому вы собирались передать средства? – неуклюже осведомился Ногинский и тем испортил всё дело.

— Ах, оставьте! Это честные, порядочные люди, – заголосила вдова.

— Ваш курьер открыл огонь по сотрудникам полиции.

— Он принял вас за налётчиков.

— Его предупредили в голос, что это полиция.

— Разве бандиты не сказали бы то же самое?

Александр Павлович не вмешивался в бесплодный спор. Галина Ивановна на любой вопрос выдавали нарочито глупый ответ, который неопытный корнет безуспешно пытался опровергнуть, тратя время на подбор разумных аргументов. Каждое последующее возражение, опять короткое и вздорное, отнимало у корнета силы, и только.

«Экая вредная бабёнка», – подумал Анненский. Он предпочёл, чтобы перед ним оказался международный негодяй Плешнер, по которому плачет каторжный рудник на Сахалине. С ним было легче найти общий язык.

— Оставим в квартире засаду и будем брать всех, кто явится, – ни к кому не обращаясь, молвил Анненский и, заметив, как дёрнулась вдова инженера, понял, что угодил в уязвимое место. – Я вас лично скомпрометирую, – добавил он.

— За что их брать-то? – вспыхнула Галина Ивановна.

— До выяснения личности. Подержим трое суток в холодной, да выпустим. Всё равно за это время слухи разойдутся. А мы снимем показания, зачем пришли, с кем знакомы, связи, контакты. Может, кого и разговорим. Ну, а нет – в любом случае, прополощем голову и возбудим ненависть к вам как к источнику бед и вероятному предателю.

— Не бери на понт, мусор! – практически на идише заговорила Чалкина, урождённая Галкина, явив своё истинное лицо.

Жандарм зверски улыбнулся и впился стеклянным взглядом своим в разъярённую вдову.

— Даже если вас потом выпустить, доверие товарищей не вернётся никогда. Вам простили бы предательство членов ячейки, чёрт с ними, шестёрок не жаль, но пропажа средств на общее благо для Центрального Комитета не извинительна.

— Гнида… Кровопийца… – выдавила Галина Ивановна и заругалась самой чёрной бранью, обнажая гнетущее её отчаяние, горечь поражения и печаль, что увлекательная игра в революцию закончилась позорным провалом и теперь её извлекут из уютного подполья и потащат на суд, чтобы вышвырнуть во тьму внешнюю, где летают комары величиной с палец и течёт река Тобол.