Книга Нигилист-невидимка, страница 63 – Юрий Гаврюченков

— Ненавижу вас, ненавижу! – шипела она, как ещё нестарая, полная сил одинокая женщина, сознательно огородившая себя от мужского внимания ради служения вздорной идее, представляющейся ей исполненной благородства.

Александр Павлович испытал облегчение, когда полицейские избавили его от общества вдовы. Старуху-прислужницу также свели в экипаж и укатили, но не в Департамент, а на съезжую, дабы изолировать во избежание утечки печалящих революционеров новостей.

Распиханную по мешкам революционную макулатуру погрузили на телегу и вернулись в квартиру забрать саквояж и осмотреться, не забыли ли чего, прежде чем дворник запрёт двери на все замки.

Когда ротмистр с вахмистром оказались в прихожей наедине, Кочубей тронул хозяина за рукав.

— Лесандр Павлович, корнет пачку ассигнаций в карман сунул.

— Ты уверен? – напрягся Анненский.

— Краем глаза, – шепнул Кочубей, чтобы не расслышал виновник. – Полицейский отошёл, а эн-тот думал, что я отвернулся и не вижу. Вот и улучил момент, когда за саквояжем не наблюдали.

— Молчи пока, – приказал сыщик. – Решим по чести.

Посреди гостиной возле большого круглого стола овальной формы переговаривались о чём-то корнет Ногинский и околоточный надзиратель, а в углу на маленьком круглом столе круглой формы покоился саквояж с Английской набережной.

— Вы можете быть свободны, – спровадил Анненский околоточного.

Ногинский попробовал выйти следом, но сыщик остановил его:

— Задержитесь, корнэт, нам нужно объясниться.

— Слушаю вас, – с невозмутимым видом ответил Ногинский.

Анненский толкнул дверь, и она плотно закрылась, отделив звуки в комнате от людской части. Стал громче слышен стук пружинных часов «Буре», висящих над этажеркой, крытой кружевными салфеточками, с чередой мраморных слоников на верхней полке. Александр Павлович глубоко вдохнул и проникновенным тоном сообщил:

— Наш век полон злоупотреблений и пакости. На политическом сыске держится сейчас Россия. Если уж мы падём, все эти продажные министры, подрядчики-воры, дегенераты-взяточники приведут империю к краху. И потому мы должны быть честными. Нам, жандармам, воровать нельзя. Красть никому недопустимо, это общеизвестно, но не общепринято, – в голосе великого сыщика зазвучало доброжелательное понимание. – Жандарму неприемлемо украсть, иначе он морально пресуществится в пехотного интенданта, и не сможет такая химера продолжать службу в Особом корпусе жандармов. На этом наше товарищество стояло и стоять будет!

— Когда вы так страстно рассказываете о предмете своей веры, вероятно, гораздо сильнее стараетесь убедить себя, что воспринимаете эту идею всерьёз, – начал корнет, но наткнулся на его взгляд и смолк.

Голос Анненского был твёрд, как гранит петербургской набережной:

— Всё-таки, сударь, имело бы смысл в некоторых областях соответствовать тому, что именуется правилами хорошего тона. Чай, в столичном отделении служим.

— Решительно не понимаю вас, господин ротмистр, – подбородок Ногинского дрогнул.

Тень сомнений в заявлении Платона растаяла, словно под лучами полуденного солнца.

— Сейчас нас никто не слышит, – произнёс Анненский, давая ему последний шанс исправиться. – Не желаете ли вы мне сами что-нибудь сказать?

— Нет, – Ногинский из последних сил сдерживал себя.

— Я знаю, мы не считали деньги в саквояже, но курьер точно назовёт сумму, которую ему доверили перевозить. Если содержимое саквояжа окажется меньше названного, на всех нас падёт тень подозрения. Именно этого я хочу сейчас избежать.