Книга Нигилист-невидимка, страница 66 – Юрий Гаврюченков

— Презент!

На крышке плоской латунной коробочки были выбиты геометрические фигуры. Треугольник, в нём круг, в кругу вертикальная линия. Одна из тех незамысловатых поделок, что клепала артель братьев Певереллов у Троицкого моста.

— Dziekuje bardzo^[15], – Савинкову давно ничего не дарили, от смущения он перешёл на польский.

— Кури на здоровье, – пожелал Пшездецкий.

Савинков надавил на защёлку, раскрыл портсигар, подул в его блестящее нутро. Переложил оставшиеся папиросы. Слесарь тем временем налил водки.

Выпили.

— К нам какими ветрами? – отдуваясь, он вытирал усы.

Кинув в рот ломтик краковской, Савинков оглядел комнату слесаря, собираясь с мыслями, и рассказал, как бежал из ссылки, что единственная дорога, указанная Брешко-Брешковской, привела его вместо заграницы в Озерки, где он встретил Ежова и увяз в дачном болоте.

— A-а, этот бесёнок Вульф, – процедил Пшездецкий.

— Что с ним не так? – заострился Савинков.

— Возникло подозрение, что он платный доносчик охранки.

— Ежов человек несдержанный и неврастенический, – Савинков говорил осторожно, ибо возможный навет воспринимал с арестантским недоверием. – Трудно предполагать, что он по природе своей ни разу не коснулся темы нашего «Союза» в разговоре с посторонними. Сболтнул у себя в редакции, а кто-то передал охранке. Товарищ же он проверенный.

— Товарищ не есть друг, – сказал мнительный слесарь, позванивая водочным горлышком по краю стакана. – Он ипокрит великий и гроб повапленный, а вы там ему доверяли. Напрасно доверяли.

Опрокинули без тоста. Оба о чём-то думали, молчали, скрывая в возникшей паузе неприглядные мысли. Наконец, Пшездецкий крякнул и нашёлся, на что сменить тему.

— Страшно в крепости? – с сочувствием испросил он.

Савинков вспомнил Трубецкой бастион и поёжился.

— Неприятно. А в ссылке мне даже поначалу нравилась мещанская жизнь со своими маленькими заботами и крошечными радостями. Вера с детьми приехала, я нашёл место в присутствии. Обустроились как-то. Хотя…

Выпили за мимолётные радости жизни. Савинков помнил, что у Пшездецкого между рюмками муха не должна пролететь. Так и осталось с прежних дней. Через полчаса грусть как рукой сняло.

Друзья сидели, пригнувшись друг к другу, стаканы в кулаках сталкивались краями, их огненное содержимое перетекало в лужёные глотки борцов с режимом. Посмеиваясь, слесарь вопрошал, наливаясь краской:

— Почему убежал, не понравилось?

— Не хо-ро-шая там жизнь! Не хо-ро-шая! – долбил Савинков, сердясь после водки.

— Что так?

— Скучно, денег нет, дела нет. Люди много болтают и несут чушь. Чего там сидеть-высиживать?

— А я после арестов поменял мировосприятие. Ушёл с завода в скобяную лавку. Знаешь, на рынке спокойней. Там я понял, что счастье – это когда тебя не замечают. Живёшь потихоньку, ни у кого к тебе никаких вопросов. Благодать! Что ещё нужно человеку?

Пшездецкий схватил стакан с пивом, осушил долгими глотками, выдохнул, стукнул донышком по столу, потёр руки о колени, проницательно заглянул Савинкову в глаза, сощурился.

— Какое до меня дело есть? – сказал он. – Знаю, что есть, выкладывай.

— Ближе к делу, говоришь?

— Так.

— Мне поручено сделать тебе предложение технической работы с проживанием на даче в Озерках.

— Револьверы точить? – с разочарованием спросил Пшездецкий, отваливаясь на спинку стула.